Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
01:55 

Белая Ворона
Была бы большая река
Название: В этот раз (Time around)
Автор: RhineGold
Пересказчик: Белая Ворона
Категория: гет
Фэндом: OUaT
Персонажи: Эмма Свон/Голд, Эмма Свон/Румпельштильцхен
Саммари: Эмма случайно попадает в Сказочное Королевство – в далекое прошлое. Там она встречает Румпельштильцхена – ещё до того, как он получил свою силу и стал Темным.
Статус оригинала: закончен.
Статус перевода: в процессе.
Примечания: никогда не переводила фики. Что-то перекраиваю по-своему, некоторые мелочи добавляю от себя, так что перевод прошу считать несколько вольным. Огромную благодарность адресую fwrt - некую часть фика переводили вдвоем, гогоча и рождая мемы. Она отвечала за дословный перевод, я - за приведение его к художественным стандартам русского языка.
Первый ком блином, поехали.

Глава 1.
В лес.

И мы почувствовали это как дрожь
от прошедшего поезда
той, другой жизни
глубоко под землей.


Эмма едва успела пригнуться, уберегая лицо от хлестнувшей ветки. Продралась через переплетение ветвей, шепотом выругалась. Ботинки её вязли в грязи, какие-то обломки кружились в водовороте вокруг лодыжек, плечи начинало ломить, а в икрах зарождалось жжение от слишком быстрого бега.
Человек, которого она преследовала, был быстр и, казалось, знал лес куда лучше. Он ограбил городскую бензоколонку, взял несколько сотен долларов и множество лотерейных билетов. Ошибку он допустил всего одну, когда запланировал свое ограбление именно на то время, в которое Эмма обычно ходила обедать в «У бабушки» - небольшой ресторанчик по соседству - тем самым предоставив ей возможность начать преследование тотчас же.
Она резко остановилась, наткнувшись на склонившееся к земле дерево – на бегу неловко ткнулась плечом в крепкий ствол, да так, что по нему пошла вибрация, отозвавшаяся болью. Пришлось сделать паузу – перевести дыхание, вслушаться, пытаясь определить, где сейчас находиться преследуемый.
Свет быстро иссякал, а у неё не было никакого представления о том, кем был человек, и потихоньку Эмма начинала сомневаться в том, что сумеет помешать ему уйти. В лесу было влажно, с каждым мгновением становилось всё холоднее, и гром, громыхающий уже почти над головой, предвещал очередную грозу в бесконечной веренице других гроз, которых за последнее время было уж очень много…
Наконец, она услышала голос человека где-то слева, и снова двинулась вперед, пробираясь через переплетения ветвей, и игнорируя остающиеся на жакете и в волосах листья и мелкий мусор. Оглядываясь по пути, она поняла, что они уже довольно далеки от центра, неподалеку от старого замка, куда Генри как-то убежал, и где попался в ловушку…
Человека она увидела внезапно, в нескольких шагах от себя. Он отчаянно пытался высвободить застрявшую в гнилом бревне ступню – Эмма даже удивилась мимолетно, как это он ухитрился её туда загнать. Заметив её, человек замер, а потом поднял руки в общепринятом жесте капитуляции. Пришлось вздохнуть и идти вызволять придурка, стараясь не показать, как на самом деле она сама устала и запыхалась. Где-то над их головами вспыхивали зарницы, заставляя обоих вздрагивать и пригибаться к земле, гром грохотал, будто грузовой поезд, и воздух вокруг был наэлектризован так, что едва ли не гудел.
Эмма толком не поняла, в какой момент земля у её ног словно бы потекла, сделалась жидкой и вязкой. Просто хлюпнуло у ботинок и она провалилась чуть ли не по колено. Взмахнула руками, встречаясь глазами с человеком – тот смотрел тупо, почти без удивления – запаниковала, дергаясь, стараясь вырваться из внезапно разверзшейся трясины… И заскользила, закувыркалась вниз, вниз… Под землю.
Попытки цепляться за корни и почву по сторонам не дали ничего, не замедлили спуска. Эмма успела заметить, как блестят внизу какие-то осколки за мгновение до того, как приземлилась, наконец, на холодную твердую землю.

***


Боль взорвалась вспышкой света под веками, и Эмма застонала, сворачиваясь в клубок, стараясь отгородиться от того, что разбудило её. Тело возвращалось к ней медленно, конвульсивно вздрагивая и дергаясь, с болью и звоном в ушах, с ознобом, но всё-таки руки и ноги были на месте, и она сказала себе, что это, в принципе, просто великолепно. Тело, впрочем, было с ней по этому вопросу не согласно.
Грязные волосы лезли ей в рот, и она выплюнула их – впрочем, получилось это не очень хорошо, потому что лежала она лицом вниз на подстилке из листьев и веток, наполовину в грязи. И только двинув рукой, проверяя, получится ли, не сломалась ли при падении хрупкая кость, она осознала, что одежда куда-то делась. Вся.
Информации отчаянно не хватало – пришлось открыть глаза, моргнуть, возвращая зрению четкость. Сразу стало легче – совсем голой она всё-таки не была, спину прикрывала грубая ткань – что-то вроде попоны или мешковины…
А потом Эмма ощутила на плечах чужие руки, и вдруг осознала – они были и до этого, только отдернулись словно в испуге, когда она очнулась и попыталась двигаться, а сейчас вот появились опять. Её встряхнули, тихий голос у левого уха просительно зашептал: «Ох, пожалуйста… Пожалуйста, не будьте мертвы… Ох… Давайте, пожалуйста, очнитесь…»
Она застонала, на этот громче, и руки исчезли совсем. Было слышно – шорох листьев, словно кто-то на шаг отшатнулся в испуге, тихий возглас удивления… звук падения…
Повернув голову, она увидела мужчину средних лет – он сидел, по-видимому, там же, где упал, одетый во что-то грубое, неприятного грязно-коричневого оттенка. Спутанные каштановые волосы свисали на лицо, и руки мужчина поднял в миролюбивом, испуганном жесте, словно говоря – «Видите? Я безопасен». Всё, что она могла разглядеть помимо этого – яркие карие глаза, блестящие за волосами.
-Вы в порядке? – спросил он всё так же тихо, и голос прозвучал робко, почти испуганно – под стать всей его позе.
Она поднялась на колени, оборачиваясь тканью, как простыней или полотенцем. Кажется, это был плащ, но Эмма не была уверена, что сообразит, как его правильно затянуть. И в том, что плащ не распахнется в самый неподходящий момент… Она даже слегка покраснела, понимая – под ним она всё-таки оказалась совершенно голой.
Чувствуя себя испуганной и потерянной, она поднялась на ноги, плотнее укутываясь в ткань. Мужчина не пытался подняться – так и сидел, глядя на неё настороженно, почти испуганно, но когда Эмма протянула ему руку – всё-таки взялся за неё. Правда, пальцы его подрагивали в её ладони, но когда она потянула его на себя, помогая подняться, он ухватил лежащую рядом палку – с такими путешествовали в старину пилигримы, подумалось Эмме невпопад – и сумел встать, перенося большую часть веса на привычное дерево. Там, где он касался своего импровизированного посоха, дерево блестело, отполированное его руками – следы долгого использования.
-Спасибо, - пробормотал он, нервно заправляя прядь волос за ухо…
И только тогда Эмма смогла хорошо рассмотреть его лицо.
Рванувшись вперед, ухватила его за воротник туники, дернула на себя, наверняка причиняя боль.
-Голд? – прорычала она яростно, почти по-звериному, ещё толком не зная, что сейчас сделает с этим человеком… Он заслонился от неё, словно ожидая удара. Выкрикнул отчаянно:
-У меня ничего нет!
Он не знал имени, поняв «золото».
Испуганная внезапностью его реакции – она ожидала чего угодно, но не такого! – Эмма отпустила воротник. Мужчина отшатнулся от неё, упал на спину, поспешно отполз назад, глядя на неё снизу вверх с какой-то обреченностью. Глаза у него были широко открытые, влажные. Ребра ходили ходуном.
-Не надо! Я ни… ничего не делал…
И только тогда она впервые огляделась, понимая – это совсем не тот лес, что окружал Сторибрук. Деревья выше и темнее. В одну сторону в лесную чащу уходила раздолбанная грязная дорога – по такой, наверное, даже на телеге не больно проедешь. В другую лес редел, открывая вид на долину – там, между высоких холмов, сгрудились в беспорядке натыканные маленькие деревянные домики, над которыми, на далеком горизонте, наливалось жутким багрянцем небо.
Цвет, не свойственный ни закату, ни рассвету.
Она перевела взгляд с неба на человека перед собой –знакомого и незнакомого одновременно.
-Где я, черт побери? – выдавила она из себя, нервно поддергивая ткань, и услышала едва различимый ответ:
-Это… вотчина Герцога.
Мужчина дернулся назад, когда она шагнула ближе, боясь не расслышать.
И именно тогда на Эмму нахлынуло ощущение непоправимости происходящего. Это было невероятно, но она точно знала, где, должно быть, находиться.
-Дерьмо.

Глава 2.
Сумерки.


-Уже недалеко, - сказал мужчина – он шел чуть впереди и первым начал спускаться к подножию холма, неловко прихрамывая. Из-за больной ноги он не мог идти прямо, и потому сначала делал шаг в сторону больной ногой, и только потом – вперед, здоровой.
Эмма же задержалась на вершине, глядя на деревню внизу. В угасающем свете горизонт выглядел ещё более жутко, чем раньше – кровавое зарево пятнало небо, смешиваясь с закатом. Из печных труб лениво поднимались струйки дыма. Дома были не похожи друг на друга – некоторые сделаны из камня и напоминали настоящие дома, другие деревянные, маленькие и их Эмма назвала бы скорее хижинами или лачугами. Низкие крыши укрыты были соломой и травами – они тихо шуршали и слегка колебались на ветру.
Смотрела она долго – спутник её успел уже уковылять довольно далеко, почти к самому подножию – и, поняв это, она вздрогнула, заспешила следом. Босые ноги, непривычные и нежные, отзывались болью на каждый прутик и камушек. К счастью, теперь она хотя бы не была голой – мужчина дал ей свою тунику, сделанную, кажется, из той же мешковины, что и плащ. Туника оказалась Эмме по колено, руки остались голыми по локоть, но это было куда лучше, чем ничего. К тому же он помог ей закрепить плащ правильно, так, чтобы тот укрыл плечи, создавая иллюзию, что она скорее одета, чем раздета. Впрочем, от холодного ветра это почти не помогло, и Эмма начинала мерзнуть.
Сам же мужчина остался только в тонкой льняной рубахе и штанах и, уж наверняка, ему должно было быть куда холоднее...
Он не жаловался.
Эмма сумела догнать его только у подножия – он ждал её, опершись на свою палку. Коротко кивнул в сторону, на каменное приземистое здание, стоящее на отшибе:
-Мой дом, - и снова заспешил вперед, опустив голову и потупившись.
Люди, встречавшиеся им, были одеты в такую же изношенную, простую одежду. Некоторые разговаривали, где-то плакал ребенок, а где-то пела женщина – её мягкий голос плыл в вечернем воздухе. Эмма чувствовала запах готовящегося мяса и чего-то, что пахло как домашний скот – впрочем, никаких животных видно не было. Или она просто не могла разглядеть их в сумерках… Никто не обращал никакого внимания на её спутника, хромающего в свой далекий дом, и она поспешила за ним, надеясь так же остаться незамеченной.
Двери в лачуге не было – её заменял гибкий занавес из сшитых вместе кож. Отведя его в сторону, Эмма моргнула, позволяя глазам привыкнуть к сумраку, и только потом вошла. Кожи колыхнулись за её спиной, смыкаясь с тихим шорохом. Мужчина уже склонился к очагу – огромный, тот занимал почти всю дальнюю от двери стену – ударил двумя кусочками камня – кремний, вспомнилось Эмме, эта штука кремень – высекая искру, и долго шевелил разгорающиеся дрова острой палочкой, пока над ними не заплясало приятное теплое пламя. По стенам разбежались рыжие отблески, резче очертились черные тени, и, наконец, он обернулся к ней. Тяжело оперся на свою палку.
-Там, в сундуке, есть немного одежды, - сказал он, кивнув в тени у одной из стен. – Вы могли бы найти там что-нибудь подходящее…
-Спасибо, - откликнулась она.
У стены обнаружился большой деревянный сундук, на крышке которого расставлены были корзины с клубками ниток, пряжей и шерстью. Пришлось аккуратно снять их, чтобы заглянуть внутрь.
Связки грубой ткани, немного глиняной посуды, пара ботинок, сделанных, казалось, из все той же ткани… В одном углу Эмма нашла изящную вещицу из бледно-розового красивого фарфора, аккуратно обернутую в отрез меха. В другом – несколько туник разных размеров и длинную сорочку, которая выглядела так, словно была сделана на женщину.
Оглянувшись через плечо, она задержала взгляд на хозяине дома – тот сидел спиной к ней на грубо сколоченном табурете, помешивая что-то в горшке, который выглядел больше похожим на котел ведьмы, чем на что-то, имеющее отношение к кулинарии. Пару минут она наблюдала за его работой – как движется рука, как тихо звякает о стенки горшка деревянная ложка, как он то и дело тянется за чем-нибудь на пол, к целому складу приправ и трав, которые ему было легко достать, потому что для этого не приходилось вставать – отвернулась. Осторожно стянула плащ, а за ним и тунику, натянула сорочку – та оказалось довольно удобной, разве что слегка короткой – из-под подола выглядывали лодыжки. Эмма задумалась, будет ли это здесь проблемой – про средние века она знала исчезающее мало, но твердо помнила, что чем закрытей одежда, тем лучше – нашарила в сундуке самую длинную из туник. Получилось вполне по-средневековому, подпоясалась она одним из отрезов ткани, а ботинки вытащила и поставила на пол, но обуваться не стала. Вместо этого снова обернулась – мужчина всё так же сидел на своей табуретке, только горшок переставил прямо в огонь, и теперь наблюдал.
Лицо у него было лишено всякого выражения, глаза смотрели в мерцающее пляшущее пламя так, словно и не видели его. Рот был слегка приоткрыт, и брови напряженно сведены к переносице. Со стороны это походило на транс, и Эмма шагнула к нему, встала так, чтобы оказаться в поле зрения, частично загородив очаг.
Мужчина вздрогнул, почти подпрыгнул. Нерешительно улыбнулся, словно давая понять, что всё в порядке. Мысли, занимавшие его, явно были не слишком радужными и к людям в своем жилище он не привык.
-Ну как? – спросила Эмма, разводя руки, позволяя рассмотреть себя. – Неплохо?
-Замечательно, - голос его дрогнул. Он прикусил губу, и потянулся к травам, которыми пользовался до этого, и которые ещё не успел собрать.
-Вы живете здесь один? – спросила она, и села напротив, спиной к очагу. Подтянула колени к подбородку, наблюдая за его работой.
-Остался один, - ответил он тихо.
Эмма скосила глаза на собственную тунику, гадая, будет ли вопрос уместен, или лучше промолчать. Нет, зная себя, она ни мгновения не сомневалась – к какому бы умозаключению она не пришла, вопрос она всё равно задаст – но всё-таки задумалась, как делала это всегда.
-Это – моей матери, - пояснил он, всё так же глядя в огонь. Наверное, не нужно было ловить её взгляд, чтобы понять, что вертится у неё на языке. – Её больше нет. Её, отца, сестер, братьев. Никого нет.
-Мне жаль.
-Ну, - пожал он плечами, впервые напомнив того человека, которого она знала в Сторибруке. – Так бывает.
Разговор зашел в тупик, и Эмма решила оглядеться.
Комнатку освещал только свет очага. Кровать притулилась поближе к огню, под низким карнизом крыши, которая здесь опускалась почти к самой земле, вторая, поменьше, заваленная шерстью и пряжей – напротив. Ещё – большая прялка, окруженная всё теми же корзинами с шерстью. Единственное окошко расположено было так, чтобы свет падал именно на неё, но сейчас была уже почти ночь, и за стеклом была только темнота …
Мужчина шевельнулся, потянулся к своей палке. Поймав удивленный взгляд, пояснил с усилием:
-Я только пойду, принесу ещё немного воды. Ужин скоро будет готов…
Разумеется, врожденное – а может быть, и приобретенное, кто знает – благородство не позволило Эмме среагировать по-другому. Она легко поднялась, махнула рукой – сиди и не вставай, несчастный:
-Лучше я схожу. Я успела заметить колодец…
-Я не стал бы… - начал было он, но Эмма не была бы Эммой, если бы позволила ему закончить:
-Это всего лишь немного воды, правильно? Я уверена, я справлюсь.
Он снова тяжело опустился на табурет, уступая:
-Если вам не сложно. Ведро вон там, - и он указал на деревянное ведро, стоящее тут же. Эмма тотчас подхватила его, в два шага пересекла комнатушку. Поднырнула под кожами.
Ночь пала на неё темнотой, оглушила и ослепила, и несколько мгновений потребовалось на то, чтобы сориентироваться. Сообразить, где центр деревни. Там пара мерцающих факелов освещала низкий каменный колодец и, привыкнув к неверным сумеркам, Эмма двинулась к нему.
Там уже расположились две женщины – одна сидела на краю колодца, давая отдых ногам после трудного дня, вторая ворочала тяжелый ворот, вытягивая наверх ведро. Это было очень удачно – сама Эмма вряд ли разобралась бы с устройством, а так у неё была возможность понаблюдать, прежде чем начинать мучиться.
Впрочем, заметив её, женщина, вращавшая ворот, остановилась – ей явно было любопытно, да и вторая глянула заинтересованно. Эмма отметила – обе были одеты примерно так же, как и она, так что ей стало спокойнее. По крайней мере, одеждой она не выделялась.
-Привет, - сказала она, чтобы как-то начать разговор. Под их взглядами да ещё в полном молчании было неуютно.
-Вы только что пришли от прядильщика, так? – спросила та, что сидела. Она казалась удивленной, и Эмма мысленно прокляла себя за то, что не придумала какую-нибудь правдоподобную ложь сразу. Вряд ли здесь особенно симпатизируют блаженным дурочкам, рассказывающим о других мирах. Да и женщинам, у которых какие-то проблемы в лесу – тоже вряд ли…
-Да, м-м-м… Мы встретились в лесу, - сказала она, как могла, нейтрально, - Мне нужна была помощь, а он предложил мне переночевать.
Женщины переглянулись. Хихикнули недружелюбно. Эмма почувствовала себя совсем некомфортно и повыше подняла ведро:
-Могу я набрать немного воды?
Всё ещё хихикая, женщины отошли. Та из них, что вытягивала ведро, теперь несла его, полное, без малейшего усилия.
Эмма едва удержалась от раздраженного взгляда. В конце концов, у неё были более важные проблемы, да и осознание, что ей здесь как-то выживать, удерживало от того, чтобы заводить врагов вот так сразу. Обвязав ведро веревкой, она спустила его в колодец. Почувствовав, как оно налилось тяжестью, потянула обратно. Это оказалось неожиданно тяжело – тяжелее, чем она думала – и вскоре плечи у неё уже горели от непривычного усилия. Однако ведро она всё-таки вытянула. Отвязала веревку.
Когда она обернулась, женщина – та, которая вращала ворот – всё ещё оставалась неподалеку. Подруга её уже куда-то ушла, и Эмма посмотрела на неё с любопытством, когда проходила мимо.
-Будет лучше, если вас не будут видеть с тем человеком, - сказала женщина ей вслед неожиданно резко – словно сама удивлялась, что говорит такое. Эмма обернулась на неё через плечо, стараясь не пролить воду:
-Да? И почему же?
Женщина прикусила губу и потупилась, перехватывая ведро обеими руками:
-Его не слишком-то любят здесь.
-Это не удивительно, - ответила ей Эмма, думая о мистере Голде. Когда он шел по Сторибруку, люди избегали его пристального взгляда и старались убраться с пути.
-Он не плохой человек, - женщина всё ещё выглядела так, словно сама не была уверена, стоило ли вообще начинать этот разговор. – Просто… Его не любят.
-Да. Вы уже говорили.
Она кивнула и отвернулась, явно решив, что сказанного достаточно.
-Будьте осторожны с ним, - сказала она в последний раз, и заспешила прочь от света факелов, в тень.
Тряхнув головой, Эмма потащилась обратно к каменной лачуге на окраине, медленно, чтобы не расплескивать воду и хоть что-то донести. Впрочем, через край все равно плескало, не смотря на все её усилия, и удержание баланса оказалось делом тяжелым и хитрым. Конечно, она не могла не думать о человеке, который даже ходил, тяжело опираясь на палку. Понять, как у него получается таскать такое ведро, не выходило совершенно.
Когда она снова поднырнула под кожи – ведро в её руках качнулось, возмущенное таким обращением – он всё так же сидел у огня, сосредоточившись на том, чтобы разлить бульон по двум чашкам. Горшок из пламени он уже вынул, чтобы сидеть поближе к очагу, и, услышав шорох, поднял на неё глаза. Взгляд у него был немного удивленный – такой, словно он почти и не ждал, что она вернется.
-Я принесла воду, - сказала Эмма, ставя ведро на утоптанный глиняный пол.
-Я вижу, - откликнулся он – голос был почти шепотом и никакого сарказма, которого, казалось, можно было ожидать от такой фразы, в нем не слышалось. – Давайте, сядьте и поешьте.
Она вернулась к своему месту у очага, снова устроилась на полу. После прохлады ночи тепло от огня было приятно, и чашку, которую он предложил, Эмма приняла безропотно.
Впрочем, понаблюдав мгновенье, она сморщила нос – он ел руками. Тут же в голову ей пришла ещё одна неприятная мысль – она не видела, чтобы он мыл руки перед тем, как взяться за готовку…
Правда, стоило ей взглянуть в собственную чашку, как живот громко заурчал, решая за неё. Пришлось опустить пальцы в густой бульон – там плавали кусочки картошки и чего-то, похожего на вяленое мясо – отражая движения хозяина дома, сложить ладонь горстью. Зачерпнуть и поднести немного похлебки ко рту.
Она даже удивилась – так это было хорошо. Обилие приправ и их сочетание даже позволяли забыть о том, что по факту похлебка была всего лишь животным жиром и водой с добавлениями картофеля… Эмма и сама не думала, что настолько голодна. С содержимым своей чашки она покончила в мгновение ока.
Мужчина улыбнулся ей почти снисходительно. Молча взял чашку и долил ещё порцию из всё ещё теплого горшка. Наверное, стоило отказаться – Эмма подумала об этом мимолетно, в конце концов, она видела, что он беден – но сил не было. Всё, на что её это хватило – на то, чтобы принять добавку с благодарностью, и теперь есть уже куда медленнее.
Он скрестил руки на груди, наблюдая за ней.
Закончив, Эмма начисто облизала пальцы – гулять так гулять, подумалось ей почти весело – а он резко опустил взгляд, когда глаза их встретились.
-Это было вкусно, - сказала она и потянулась набрать в чашку воды – ведро она поставила тут же, дотянуться было легко. После густо приправленной похлебки хотелось пить.
-Спасибо, - отозвался он, и повторил её движение. Правда, не закончил – так и замер, держа чашку над водой, глядя, как колеблется отражение в водной глади. На мгновение в глазах у него мелькнуло то же отсутствующее выражение, какое было в них, глядящих на огонь.
…Эмма и сама не знала, что её дернуло начать. Наверное, яростное нежелание остаться в этом мире и провести всю свою жизнь безвестной крестьянкой. В конце концов, она совсем не жаждала оказаться лишенной электричества, горячей воды и интернета – всех тех благ, которые предоставляла цивилизация и к которым она за почти тридцать лет жизни успела привязаться.
-Слушайте, это может показаться сумасшедшим… - начала она, обнимая ладонями собственную чашку. Так почему-то казалось спокойнее.
Хозяин дома поднял на неё глаза – взгляд его выражал вежливый интерес.
-Что если я скажу вам… - Эмма прикусила губу, тщательно подбирая слова. Получалось не слишком хорошо – она была неплохой обманщицей, но плохим дипломатом. – Что если я скажу, что я не отсюда?
Он только слабо фыркнул:
-Очевидно, я соглашусь. Ясно, что вы не отсюда.
Она тихонько рассмеялась, запуская пальцы в собственную и без того спутанную шевелюру:
-Так заметно?
-Немного.
-А если я скажу, что я не из этого мира?
Выражение его лица изменилось – на смену расслабленному интересу пришла настороженность. Горло дернулось, взгляд потемнел.
-Вы смеетесь надо мной? – спросил он тихо, и Эмма поспешила воскликнуть:
-Нет! – чувствуя, что голос прозвучал слишком высоко, слишком громко. – Я не… Я… Слушайте, я знаю, что это звучит безумно, но я клянусь, что я не. Я оттуда, где… Где все люди отсюда нашли свой конец, или находят его прямо сейчас, или когда-нибудь найдут, я не знаю. Я из города, который называют Сторибруком и он… Он совсем не похож на это место! Там, откуда я – это место – история. Может быть, правдивая история, записанная в книге. И я не знаю, как я попала сюда.
-Значит, вы из места, которое называется «Сторибрук», - сказал он медленно, и в голосе его ясно слышалось замешательство. – Из места, где реальный мир – всего лишь история в книге?..
Эмма поняла, что скоро запутается. В конце концов, рассказывать что-то, что до конца не понимаешь сама, всегда сложно.
-Я имею в виду, - произнесла она так же медленно, словно надеясь, что нужные слова сами придут на язык, - для меня это – не реальный мир. Он – что-то вроде сказки, понимаете?
Он обвел дом взглядом – темный, загроможденный дом с его соломенной крышей и глиняным полом – резко рассмеялся:
-Сказки?
-Но, - продолжала она настаивать – ничего другого ей уже не оставалось, - магия, и ведьмы, и монстры, и прочая чепуха…
Он кивнул, уступая:
-Да, конечно, у нас всё это есть.
-Вот видите! – почти возликовала Эмма, радуясь, что хотя бы правильно определила свое местоположение. – Там, откуда я, всего этого нет. Мы даже не допускаем мысли, что может быть. Всё это выдумка, фантазия, - видя его замешательство, она долгое мгновение искала какое-нибудь ещё подходящее сравнение и почти обрадовалась, когда нашла. - Как те истории, которые родители рассказывают детям на ночь.
Он снова кивнул. Глотнул воды.
Воцарилась неловкая пауза. Эмма, резко почувствовав себя дурой, обхватила ладонями собственные плечи, плотнее придвинулась к огню. Продолжение пламенной речи в голову не приходило, что ещё можно сказать она не представляла, хоть убей.
-И в том мире, из которого вы пришли, - наконец, сказал он всё ещё глядя в чашку. – Там хорошо?
-Там… - ответила она медленно, чувствуя, как становится легче от того, что тишина больше не давит на плечи. – Там может быть ужасно. Но бывает и хорошо.
-Тогда это звучит похоже на правду.
-Вы верите мне? – удивилась Эмма, поднимая глаза. Она сама бы, скорее всего, ни в жизнь не поверила бы такому выступлению. Хотя… История с Генри, конечно, доказывала обратное.
-Я видел много странных вещей в своей жизни и кто сказал, что это не может быть правдой? Точно то, что я никогда не видел такой женщины, как вы.
Она фыркнула, снова отведя взгляд. Сама она казалась себе не очень-то отличающейся от жительниц этого места. Руки, ноги, голова… Осененная внезапной мыслью, она вскинулась:
-Вы знаете что-нибудь о принцессе по имени Белоснежка? Или о принце по имени Джеймс? Или о Золушке?
Он задумался. Прикусил губу, окинул комнату взглядом. Наконец, встряхнул головой:
-Мне жаль, но нет. Я не знаю этих имен.
Надежда, разгоревшаяся было, погасла. Почему-то Эмма почувствовала себя чуть ли не обманутой.
-Что же. Это не могло быть так просто, - пробормотала она раздраженно.
Когда в её жизни что-то вообще было легко?

Они ещё долго сидели у огня, в тишине, которая уже не казалась неловкой. Эмма, сытая, пригревшаяся у очага, чувствовала себя неожиданно умиротворенной. Так бывает после тяжелой работы или долгой ходьбы – не остается сил на переживания.
Наконец, хозяин дома с усилием поднялся, сперва опершись на больную ногу и только потом нашарив палку.
-Я уверен, утром всё станет яснее, - сказал он легко.
Эмма поднялась одновременно с ним, и он указал на вторую кровать, ту, что поменьше:
-Вы можете спать здесь, если хотите. Всё равно ею больше никто не пользуется.
Кивнув, она следила за тем, как он отошел к своей кровати, той, что жалась к самому очагу. Вот прислонил палку к стене, вот стянул тунику, вот повесил её на крюк, вбитый около кровати. Залезая под одеяло, зашипел – чтобы перевернуться на спину, ему нужно было встать на колени.
Что нога у него очень болит, Эмма уже поняла.
Какое-то время она раздумывала и взвешивала некоторые моменты, потом развязала пояс и тоже стянула тунику, оставаясь в одной сорочке. Перед тем, как лечь, она сперва откинула одеяло, тронула матрас – кажется, он был набит соломой. Слабо пах плесенью. Впрочем, когда она всё-таки улеглась – спать на полу было бы ещё хуже, а плесень – не такая уж большая беда, здесь-то – оказалось, что лежать вполне удобно. Мягко.
Подушка, кажется, тоже была набита соломой, и Эмма подозревала, что к утру начнет находить запах плесени даже приятным.
Она легла на спину, уставившись в потолок – завешанный корзинами и сумками, между стропилами петлями вилась веревка, тут же были вбиты какие-то крюки… Кое-что пришло ей на ум – может быть, из-за этого зрелища, а, может быть, просто наконец-то дошло – и она посмотрела через всю комнату на мужчину. Руки у него были сложены на груди.
-Эй, - позвала она тихонько. Его глаза отразили свет огня, когда он повернул голову на зов.
-Как вас зовут?
-Румпельштильцхен, - сказал он наконец.
Она рассмеялась, тряхнув головой:
-Нет, правда.
-Другого имени у меня нет, - показалось, или голос прозвучал немного обиженно?..
Она снова повернула голову так, чтобы видеть потолок:
-Простите.
Через несколько минут тишины, он спросил так же тихо:
-А вас?
-Эмма. Эмма Свон.
-Эмма, - повторил он, словно бы пробуя имя на вкус. – Эмма Свон… Это – прекрасное имя.
Она глянула на него резко, но глаза его были закрыты, лицо беззащитно. Он выглядел сонным.
-Спасибо, - ответила она наконец.
Он кивнул рассеянно и отвернулся. Через несколько минут до неё донесся тихий храп.

Воздух был тяжел от дыма, и Эмма чувствовала, что засыпает. Лежала, слушая тихое ровное дыхание человека, с которым познакомилась уже дважды, и потихоньку проваливалась в его спокойный размеренный ритм.
-Больше не в Канзасе, - пробормотала она, и, наконец, закрыла глаза.

Глава 3.
Вращение.


Эмма зевнула и перекатилась на бок, нашаривая на прикроватной тумбочке сотовый. Но, конечно, никакого сотового не нашла – рука её нащупала пустое место у кровати, медленно опустилась – так, словно Эмма надеялась, что тумбочка за ночь просто стала ниже – и наткнулась на глину пола.
Она открыла глаза, стиснула край тонкого одеяла. События вчерашнего дня быстро возвращались к ней, и, оглядев комнатку, она безнадежно вздохнула - всё это было реальным. Гораздо более реальным, чем ей бы этого хотелось.
Солнечный свет тек через широко открытое окно в дальней стене, и кровать напротив уже была пуста, аккуратно заправлена. Эмма села, убеждаясь в своем полном одиночестве. Спустила на пол ноги. Утоптанная глина заинтересовала её – вчера было не до подобных проявлений любопытства – и она с силой уперлась в пол босой пяткой. Но всё, что из этого вышло – это крохотная вмятина, и она задумалась о том, сколько же поколений жило в этом крохотном домике, прежде чем получился такой результат.
Зашуршали, отодвигаясь, кожи – света сразу стало намного больше, и Эмма инстинктивно зажмурилась – слишком ярким он был. Когда же она снова открыла глаза, то поняла, что Румпельштильцхен возвратился. Через плечо у него была перекинута связанная веревкой охапка соломы, в левой руке, тщательно удерживая равновесие, он нес полное ведро. Тяжело опираясь на палку, прохромал к очагу. С явным облегчением опустил свои ноши на пол.
-Вы проснулись, - сказал он, отворачиваясь к своим специям и травам, и Эмма, кивнув, поднялась, поежилась от утренней прохлады. Без привычного белья под тонкой сорочкой она чувствовала себя несколько неловко. Никогда бы не подумала, что в подобной ситуации можно волноваться из-за таких мелочей…
Теперь, поднявшись, она заметила – на скуле у Румпельштильцхена сочилась кровью глубокая длинная ссадина. Кровь мешала – он рассеянно потянулся вытереть её рукавом, и Эмма не удержалась – перехватила его руку. Он вздрогнул, почувствовав хватку на запястье, обернулся к ней, изумленно глядя широко раскрытыми глазами.
-У вас кровь, - сказала она глупо – наверное, нужно было придумать что-то другое, более подходящее ситуации, но, конечно, в голову ничего не пришло.
-Мелочь, - ответил он тихо, глядя всё так же изумленно, и Эмма почувствовала, что краснеет. Отпустила его запястье и потянулась к ведру с водой.
-Нельзя пользоваться рукавом, - сказала она, и мысленно вздрогнула, представив, как объяснять это утверждение в мире, где вряд ли слышали даже о элементарных правилах гигиены. – У вас есть какая-нибудь чистая тряпица?
Он только неловко пожал плечами, и она вздохнула. Действительно. Что тут вообще можно назвать чистым. Пришлось намочить рукав собственной сорочки – она, хотя бы, ещё сохраняла иллюзию чистоты – отжать его. А потом Эмма взяла мужчину за плечо и усадила на табуретку. Склонилась к нему, вытирая кровь со скулы:
-Тяжелое утро? – спросила она, стараясь игнорировать дрожь под своей рукой – робость этого человека совсем не соответствовала лицу, которое она знала, и это огорчало.
-Что-то в этом духе, - пробормотал он, отводя глаза.
-И кто это сделал? – задала она следующий напрашивающийся вопрос, опуская руку. Сорочка испачкалась, рукав пошел бурыми пятнами, но зато скула выглядела чистой.
Он сглотнул, отворачиваясь к травам. Нашарил горшочек с белой мазью – остро запахло мятой – так, что Эмме даже захотелось чихнуть. Она забрала мазь, растерла немного вокруг ссадины…
Она не была уверена, подпрыгнул он от боли или от прикосновения.
-Вам стоит мне сказать, – кажется, стремление причинять добро было в ней неистребимо.
Он пожал плечами, отводя глаза. Пальцы его сжимались и разжимались на коленях.
-Это был мальчик… Играл с камнем. Случайность, я уверен.
-Уверен… - повторила она. Вспомнились слова вчерашней женщины – «Его здесь не слишком любят».
-Вы ели? – спросил он вдруг почти с надеждой.
Эмма склонила голову, прищурившись – она прекрасно поняла, что это всего лишь неуклюжая попытка сменить тему – но решила не препятствовать. Снова закрыла мазь.
-Ещё нет, – и, вспомнив вчерашнее свое благородство, о котором подумалось, но сил на которое не хватило, решила, что сегодня ей уже не так хочется есть. – Там ещё что-то осталось? Я не хочу съесть всю вашу еду.
-Нет, нет, всё в порядке, - он потянулся к горшку, который с ночи так и остался стоять возле очага. Перед тем, как поставить его на огонь, пошевелил тлеющие уголья, подернувшиеся серым пеплом, острой палочкой. – Этого хватит ещё на несколько дней, и, если что, есть соль, чтобы сохранить…
Эмма прикусила губу, не особенно обнадеженная такой новостью. Как-то в сказках никогда не упоминалось, что люди были по-настоящему грязными и ели всякую сомнительную дрянь.
Он снова поднялся, и Эмма следила, как он прохромал через всю комнату к прялке, застывшей в самом освещенном углу. Как устроился там на широком табурете, прислонив палку к стене так, чтобы можно было легко дотянуться. Как вытащил из одной из корзин, окружавших прялку, моток грубой шерсти – она походила уже на пряжу. Как начал осторожно делить шерсть на части, сдувая что-то, похожее на хлопок…
Запах согревшейся похлебки она почувствовала через несколько минут, и была вынуждена отвернуться. С усилием вытянула горшок из огня – к счастью, у него была длинная ручка и обжечься ей не грозило – поставила тут же. Чашки с ночи стояли рядом – искать их не пришлось.
На вкус варево не слишком отличалось от того, что было вчера – видимо, не успело испортиться – но всё-таки Эмма ела с меньшим аппетитом. То ли задумалась о том, из чего это варилось и как хранилось, то ли просто не успела толком проголодаться.
Поев, она повернулась обратно – ей было интересно, как он работает с прялкой. Женщина вчера назвала его прядильщиком… Эмма, конечно, знала, что такое прялка, даже видела её пару раз – не то в музеях, не то в книжках с картинками – но впервые видела, как с ней работают.
Нить уже вилась вокруг тонкой палки, присоединенной к большому колесу, и он потихоньку повернул его, нажал на педаль, качнул её легко и ритмично здоровой ногой. Обеими руками он разбирал пушистую шерсть, и механизм колеса ловил её, протягивал через себя, обращая в настоящую пряжу. Эмма на мгновение задумалась, было ли ему больно – качая здоровой ногой педаль, он просто вынужден был то и дело переносить вес на больную…
Конечно, она не стала спрашивать.
Румпельштильцхен слегка кивал на каждый оборот колеса, словно бы помогая себе удерживаться в едином ритме. Губы его беззвучно шевелились, словно бы он что-то считал про себя. Пряжи постепенно становилось всё больше – толстая и белая нить из которой, как подумалось Эмме, что-нибудь свяжут…
Наблюдение за его ритмичной работой успокаивало, почти усыпляло. А он, казалось, уже и позабыл о её присутствии.
Наконец, вся шерсть с его колен исчезла, туго втянувшись в механизм, и он потянулся куда-то под табуретку, достал небольшую фляжку. Склонился над прялкой, смазывая ремни…
Оцепенение спало, желание задремать потихоньку уходило. Эмма тряхнула головой, поднялась. Пересела на пол так, чтобы оказаться рядом с ним, слегка под углом. Спросила:
-Я могу помочь?
Он взглянул на неё, приоткрыв рот, изумленно, не сразу справился с собой:
-Знаете, как? – спросил он, наконец, и Эмма покачала головой:
-Нет, но я могла бы научиться…
Он тихонько фыркнул, подтянул одну из корзин ближе к ней. Сам вынул толстый моток шерсти, устроил его на коленях. Жестом показал, чтобы она сделала то же самое.
Эмма вытащила моток для себя, кивнула, и он показал, как сделать, чтобы шерсть истончилась, превращаясь в кустарное подобие нити – так же, как он делал и до того.
Убедившись, что она поняла принцип, он снова принялся за работу, занявшись мотком на своих коленях. Прялка тихо зашуршала, вращаясь, он снова начал кивать в такт…
-Вы давно этим занимаетесь? – спросила Эмма, подняв на него взгляд, и он сбился с ритма, резко и удивленно глянул на неё, отчего она почти смутилась. – Простите. Вам помешает, если я буду с вами говорить?
Мгновение он раздумывал над её вопросом. Потом пожал плечами:
-Не знаю. Я никогда не пробовал.
-Значит, поговорим, а если это будет мешать, остановимся? – предложила она
Он снова пожал плечами. Лицо дернулось в улыбке, когда он вернулся к работе.
-Так вы давно этим занимаетесь? – повторила она, снова возвращаясь к шерсти. У неё, конечно, выходило медленнее и не так ловко, но хотя бы результат был похож…
-Всю жизнь, - ответил он, всё ещё кивая. Руки его двигались в том же ритме, он пропускал шерсть сквозь пальцы, одновременно скручивая её. Изящный, кажущийся совершенно естественным танец натяжения и ослабления.
-Разве это не женское дело? – поддразнила она его.
Он пожал плечами.
-Оно - моё. В нашей деревне вы делаете то, что делали ваши родители, то же, что делали их родители. Однажды все они уходят, и нет другого выбора – только взять их дело на себя. Это – всё, что я умею.
Это была самая длинная речь, которую она от него слышала, и потому Эмма задумалась, сравнивая. Голос походил на голос мистера Голда, но акцент был более невнятным, странным, и спокойной властности его копии в нем не было ни на грош.
-Что случилось с вашей семьей? – спросила она, вдруг вспомнив прошлую ночь и его слова – о родителях, сестрах и братьях, которых нет.
Он дернулся, резко нажимая на педаль, и прялка остановилась, дернула нить из его рук. Он опустил глаза – вниз, туда, где шерсть царапала пальцы, глубоко вздохнул, прежде чем снова запустить колесо:
-Они погибли, - сказал коротко, снова нажимая на педаль. – В войне.
Эмма прикусила губу, чувствуя себя виноватой. Очевидно, рана ещё была свежей, ещё причиняла боль. Как давно это было? Когда он всех потерял?
Думать об этом было легче и лучше, чем спрашивать.
-Значит, здесь была война? – решилась она, наконец.
Он горько рассмеялся:
-Здесь всегда война. Всегда была, всегда будет.
-Почему так? – она глянула за окно, но из угла видно было только чистое синее небо. Впрочем, она хорошо помнила вчерашний день, жуткий багрянец у горизонта. – Из-за того, что происходит за теми холмами?
Он молча кивнул и продолжил работать, не поднимая глаз от шерсти на коленях. Тихо постукивала педаль, вращая колесо, бесконечность и размеренность движения одновременно убаюкивали и настраивали на философский лад…
Когда шерсть кончилась, он повернулся к ней, потянулся к той груде, которую Эмма уже успела закончить. Она помогла, передала мягкие извивы нити, на мгновение соприкоснувшись с ним руками – его были теплыми, грубыми и обветренными. Руки Голда - более гладкими, более мягкими. Этот же человек упорно трудился всю жизнь.
Поскольку он продолжил, она взяла себе ещё шерсти, и очень удивилась, когда он вдруг заговорил. Голос его повышался и понижался всё в том же ритме, в котором двигалось колесо, и казалось, что говорит он в пустоту, словно бы её в комнате не было вовсе.
-Там, за холмами, живут существа. Ужасные существа. Они не люди. Возможно, были когда-то, но теперь – нет. Мы называем их ограми.
Каждый год они приходят, чтобы охотиться, ищут пищу и пленников, которых можно увести. Они жгут деревни, забирают мужчин и женщин. Детей. Что не могут забрать – разрушают. Мы держим строй, как можем, но это безнадежно. Поколение за поколением истекает кровью и умирает ради нескольких дюймов давно мертвой земли.
Как только человек становится совершеннолетним – он должен сражаться. Когда я был мальчиком, возраст был – двадцать один. Сейчас – шестнадцать. Детей посылают к стене, на поле боя… Скоро все они там лягут.
-Это ужасно, - прошептала она, изумленная, и он ответил:
-Сказки.
Эмма уставилась на собственные колени, чувствуя себя странно виноватой, сама не зная, почему. Наконец, она сказала:
-Забавно… Там, откуда я, я делаю работу, которая считается мужской. Здесь – вы делаете ту, которая считается женской. И, похоже, что для вас это неплохо…
-Кем вы работаете в этом… Сторибруке? – название он произнес неловко, запнувшись. Почти по слогам.
-Я – шериф. Я ловлю преступников, сохраняю мир. Слежу, чтобы люди и город были в безопасности.
Он кивнул:
-Я уверен, вы очень хороши в этом хороши.
Она криво улыбнулась в ответ на комплимент:
-Почему вы так думаете?
Он дернул головой – губы его тронула улыбка:
-Потому что вы заботитесь о людях, когда видите их. Это легко заметить.
-Но откуда вы знаете? – почти возразила Эмма. Сама в себе она альтруизма не ощущала.
Румпельштильцхен поднял голову и слабо улыбнулся. Спутанные волосы свешивались ему на глаза, бросали тени на морщинистое лицо.
-Потому что вы заботитесь обо мне.

Глава 4.
Рынок.


Вечер незаметно перетек в ночь, та в свою очередь – в утро, и так они и провели следующие несколько дней. Эмма ходила к колодцу за водой – плечи её постепенно привыкали к простой незамысловатой работе и уже не горели огнем. Румпельштильцхен прял одну толстую белую нить за другой, и Эмма осторожно, чтобы не повредить, наматывала их на деревянные палочки – насчет того, когда хватит, у неё были четкие инструкции.
Три раза в день они ели похлебку, а когда та кончилась – пошли в лес, чтобы набрать корней и трав и приготовить ещё. Маленький огород за домом предоставил им немного картошки, а в корзинах, свисающих с потолка, нашлось мясо. Она смотрела, как он готовит, убеждала его, что мыть руки – важно и полезно. Покорно открывала рот, когда он протягивал длинную деревянную ложку, позволяя ей первой попробовать получившееся варево.
Разговаривали редко, и больше по необходимости – когда нужно было что-то уточнить или объяснить. Часто он казался удивленным – она очень многого не знала об этом мире, терялась, когда нужно было сделать простейшую по его мнению вещь, и, в оправдание, она осторожно рассказала, как всё это работало там, в Сторибруке. Её рассказы его заинтриговали – особенно заинтересовался он холодильниками и стиральными и швейными машинками. И почти не проявил интереса к автомобилям и компьютерам.
Эмма вспомнила мистера Голда – как он прогуливался по городу со своей больной ногой и в дорогих костюмах, его полутемный, привлекательный именно ощущением старины и тайны магазинчик с каталогом, где каждая карточка была аккуратно заполнена от руки – и решила про себя, что некоторые вещи не меняются.
Сравнивать их было интересно – процесс был запутанным и затягивающим. Иногда Румпельштицхен говорил что-нибудь почти решительно, почти насмешливо – и голос, и выражение его лица напоминали о том человеке, которого она знала. Но такие моменты быстро проходили, и он снова становился самим собой – нерешительным, тихим и редко поднимающим взгляд.
Он подскакивал от резкого шума, прижимал руки к груди, когда не знал, что делать с ними, и смотрел на мир, опустив голову, пряча глаза за спутанными волосами. Иногда она думала о том, чего же он так боится, но не могла решить, как заговорить об этом, чтобы не оказаться бестактной и опять виноватой.
Каждую ночь он засыпал на боку, подтянув колени к животу и обнимая их, словно ища в самом себе защиты. Эмма закрывала глаза, слушала его ровное дыхание, и постепенно засыпала тоже.
Каждое утро он поднимался первым и готовил им завтрак.
Помимо всего этого, Эмма так ничего и не узнала о том, как вернуться в Сторибрук. Иногда она страдала, а иногда это вовсе вылетало у неё из головы. Вспоминалась Мэри Маргарет - то, как легко и весело она вела хозяйство, как непринужденно убирала и готовила. Как заботилась о ней, Эмме. Кажется, теперь она была склонна согласиться с мнением Генри – такая девушка вполне могла родиться в таком месте. Здесь всегда была работа и всегда не хватало рабочих рук.
Когда ей доводилось выходить на улицу, она всегда старалась быть вежливой. Кивала тем, кого встречала на пути, но люди отворачивались, шептались друг с другом или смотрели на неё, не открывая рта. Никто не заговаривал с ней, если она не начинала разговора сама, и, по правде, это жутко бесило. Эмма никогда не отличалась особенно покладистым характером, но сейчас старалась, как могла, чтобы хотя бы за её поведение Румпельштильцхена не могли, если что, упрекнуть.
Не сказать, чтобы это давалось ей очень уж легко.

***


Эмма откинулась на кровать, подавив зевок. Сонное послеполуденное солнце превращало воздух в расплавленное золото, и она, сытая – недавно обедали – готова была тихонько задремать. Всю оставленную пряжу она уже разобрала, и потому могла позволить себе просто поваляться на кровати, наблюдая за тем, как под потолком покачиваются от ветерка корзины.
Румпельштильцхен, как обычно, прял – прялка тихо жужжала и Эмма поймала себя на том, что звук этот уже сделался привычен. Вот жужжание остановилось. Вот он тихо вздохнул. Она перекатилась на живот, желая понаблюдать за ним – он тер лицо ладонями. Ссадина на скуле уже подживала, синяк сходил. Она задумалась о том, останется ли шрам, прежде чем сообразила, что знает ответ.
Сгорбившись, он снова вздохнул – кажется, плечи затекли от долгой работы – и только когда он нагнулся слишком низко, до Эммы дошло – он тянулся к палке. Собирался встать. Вспомнилось, как ходил Голд - он тоже хромал, но всё-таки по-другому. Оба двигались с какой-то странной плавностью, но там, где Голд замирал, сохраняя равновесие, Румпельштильцхен нервничал. Касался волос, горла, груди.
Сейчас он поднялся, потер затекшую шею. Сказал внезапно:
-Завтра нужно сходить на рынок, - голос его был хриплым – слишком долго молчал.
Эмма оживилась. Приподнялась на локтях.
-А что – на рынке?
-Яйца. Больше мяса. Соль. Немного кожи. Возможно, семена, - он казался утомленным, впрочем, как и в большинстве случаев. Казалось, это его любимое выражение лица. – И больше шерсти.
-Продадите всю пряжу?..
Он кивнул, пробормотал, глянув в окно:
-Думаю, вы тоже захотите пойти.
-Это было бы превосходно! Спасибо.
Он снова кивнул, и долгое мгновение смотрел в окно до странного пристальным взглядом, прежде чем обернуться к ней.
-…Конечно.

***


Лес был прохладным и темным, дорога– нровной и ухабистой, и шли они медленно.
Эмма несла тяжелую корзину с пряжей на плече, ещё одну, поменьше, в руках. Ей долго пришлось настаивать на этом, почти устроить скандал, и Румпельштильцхен всё-таки уступил. Как бы ни хотел он не показаться слабым, перед твердо что-то решившей Эммой устоять было почти невозможно. Удалось бы, разве что, мистеру Голду…
Он нес самую легкую часть груза, и всё равно тяжело хромал. Эмма аккуратно подстраивалась под его шаг – так, чтобы не обогнать его и не заставить спешить, и одновременно – чтобы не отстать.
Если бы такое произошло, с него бы сталось снова начать спор о том, кто и что должен нести.
Одновременно она с интересом оглядывалась. Слегка удивилась слабому уханью совы – всё-таки, когда они вошли под сень леса, солнце уже взошло, а её познаний в орнитологии как раз хватило на то, чтобы вспомнить, что совы – птицы ночные. Ветви над их головами сплетались, не пропуская солнечных лучей, и в лесу царил полумрак. Какие-то насекомые шуршали и стрекотали вокруг, чем тоже весьма её заинтриговали.
Иногда по дороге проезжали телеги – путников они игнорировали и вскоре скрывались из виду, и Эмме подумалось, что хорошо бы остановить одну такую, попросить подбросить до города – всё-таки Румпельштильцхен едва хромал. Однако, он не жаловался, а она не смогла придумать, как бы предложить потактичнее… Чужих людей он явно опасался – и было почему – а возница, как не крути, был бы им совсем чужим человеком.
И ещё она вдруг представила, как без неё он нес весь груз в одиночку.
Представлять было… печально.
Впрочем, вдвоем они быстро добрались.
Вышли из леса на пологую равнину, и вскоре город воздвигся над ними, окруженный целым частоколом из пик. Стражники патрулировали валы, стояли у ворот…
Никто не остановил их, когда они входили в город, но Эмма заметила, как переглянулись стражники. Румпельштильцхен, впрочем, не обратил на них никакого внимания – он шел всё в том же устойчивом, ровном темпе, в котором двигался по лесу, не поднимая головы, и Эмма, подтянув корзину выше на плечо, поспешила за ним. Толпа вокруг бурлила, и сложно было не отставать, оставаться рядом. А ещё следовало внимательно смотреть по сторонам – в большом городе наверняка процветали мелкие воришки, карманники и щипали всяческих мастей…
Всё вместе было довольно трудным делом.
Они направлялись к центру. Миновали городскую площадь, окруженную кабаками и ларьками, игнорируя вопли продавцов и покупателей, свернули к промышленному району, где воздух пах химикатами так, что слезились глаза и начинала болеть голова. Эмма вспомнила ту дрянь, которую как-то использовал Голд, и поняла, что была к нему чересчур сурова.
Остановились у большого, богатого дома, соединенного ступенькой с другим каменным зданием – куда менее претенциозным. Дверь его вообще походила на дверь сарая, и именно в неё Румпельштильцхен тяжело постучал своей палкой.
Небольшая деревянная панель скользнула назад – в мультиках, которые Эмма смотрела в детстве, такая всегда была в двери тюрьмы или какого-нибудь очень охраняемого замка – и изнутри пролаяли какой-то вопрос – да так, что она ничего не сумела понять. Впрочем, ответа дожидаться не стали – панелька задвинулась, а через мгновение дверь распахнулась. Румпельштильцхен качнул головой – пошли – первым вошел внутрь.
Комната выглядела, как своего рода средневековый офис. На дальней стене – полки с какими-то документами. Женщина лет сорока – в синем платье из тонкой красивой ткани, с золотым ожерельем, окольцевавшем шею, с лоснящимися жирными волосами, лежащими на плечах – явно богатая и откормленная, мнящая себя весьма важной персоной – заняла место за столом. Вытянула откуда-то огромную бухгалтерскую книгу и открыла её.
-Румпельштильцхен, - сказала она, опустив кончик пера в чернильницу, и что-то пометила в книге. – Сколько?
-Сорок семь, - ответил он, и кивнул Эмме, чтобы она поднесла свои корзины поближе.
-Больше, чем в прошлом месяце, - радостно пробормотала женщина.
Он ничего не сказал, глядя в пол – здесь – каменный, а не земляной, утоптанный, как в его хижине.
Наконец, женщина кивнула, закрывая книгу:
-Пятнадцать серебряных монет.
Он встревожено вскинул взгляд:
-Столько было в прошлом месяце, за тридцать пять мотков…
Она только скрестила руки на груди, явно желая выглядеть непреклонной и суровой:
-То было в том месяце. Это – в этом.
Румпельштильцхен открыл рот – и закрыл его снова. Сжал свою палку так, что побелели костяшки. Мгновение Эмма наблюдала, но быстро поняла, что он так ничего и не скажет – кроме, может быть, тихого «спасибо».
Терпение её лопнуло.
Она сделала шаг вперед, и ткнула в женщину злым, почти обвиняющим жестом – именно так ей хотелось иногда поступить с Региной, но там была опасность скатиться в рукоприкладство:
-Тогда мы отдадим вам тридцать пять мотков, а остальные оставим себе!
Женщина перевела взгляд с Эммы на Румпельштильцхена – глаза её сузились:
-Кто это? – потребовала она, словно впервые заметив, что в комнате их больше, чем двое.
-Она… Она моя…
Конечно, он замялся – решать, кто она ему у них пока как-то не было необходимости – и она резко оборвала:
-Я – Эмма. Так что скажете? Тридцать пять к пятнадцати, идет?
Женщина уставилась на неё тяжелым взглядом. Умей она испепелять на месте – от Эммы осталась бы кучка пепла.
-Двадцать монет за всю партию.
-Двадцать пять, - тут же поправила Эмма.
-Это того не стоит!
-Мы обе знаем, что стоит, - она скрестила руки на груди, копируя недавнюю позу собеседницы.
Повисла долгая пауза – постепенно гнев на лице женщины сменялся чем-то, похожим на восхищение – и, наконец, она кивнула:
-Двадцать пять. Но в следующем месяце я буду ждать пятьдесят мотков.
-Если дадите шерсть, - он всё ещё смотрел в пол, но костяшки уже не были белыми. Казалось, он сумел, наконец, перевести дыхание.
Они последовали за женщиной в следующую комнату – на склад, и потратили почти десять минут, на то, чтобы посчитать и пересчитать принесенную ими пряжу. Удовлетворившись, женщина ушла за деньгами, а Румпельштильцхен с рабочим аккуратно уложили в шерсть в сумки. Отдавая их Эмме, рабочий дружелюбно улыбнулся ей. Проворчал:
-Я всегда надеялся, что он найдет жену.
Возразить Эмма не успела – женщина вернулась с деньгами, их пришлось пересчитывать. На всякий случай – дважды…
Оказавшись на улице, он опустился на низкую ограду, окружавшую здание, и выглядел при этом так, словно сбросил с плеч колоссальную тяжесть. Откуда-то плыл над городом перезвон колоколов – низкий, рокочущий грохот переплетался с легким мелодичным перезвоном.
-Спасибо, - сказал он, наконец, глядя куда-то мимо неё.
Эмма плюхнулась на оградку, протянула мешочек с серебром на раскрытой ладони:
-Не за что. Она пыталась вас ограбить.
Он слабо улыбнулся, озадаченный её словами:
-Гренельда всегда жестко торгуется, но она лучше других… - но всё-таки принял мешочек. Развязал кожаные тесемки, отсчитал десять серебряных монет.
-Вот, - протянул на ладони.
Эмма подняла руки, отказываясь. Она не думала, что двадцать пять монет – это так много, чтобы их еще и делить. Да и совесть шевельнулась настороженно – она прекрасно помнила, за чей счет вообще живет. – Я не могу.
-Пожалуйста, - улыбнулся он почти задумчиво, так, словно в голову ему пришла какая-то мысль. – Вы их заработали. Я вполне могу купить всё, что мне нужно, на пятнадцать монет. Возьмите их. Купите себе одежду.
Эмма скосила глаза вниз, на собственною сорочку, из-под которой выглядывали лодыжки, на изношенные башмаки. Некоторый резон в его словах был – две недели, ну, месяц, и она точно будет выглядеть нищенкой – и, вздохнув, она всё-таки приняла монеты.
-Там, в конце улицы, есть магазин, - пробормотал он, указывая на обшарпанное здание, обосновавшееся на углу. – Встретите меня у ворот, через час?
Она кивнула и, долгое мгновение наблюдала, как он хромает прочь, перед тем, как двинуться к указанному здание.
«Дружище-шоппинг. Как я скучала…»

***


Час спустя она покинула магазин, отягощенная новой сумкой с прежней одеждой и с покупками. Одета она теперь была в пару льняных брюк, и кожаные ботинки, и льняную же рубашку, и длинную коричневую тунику с кожаным поясом. Плечи её укутывал теплый желтовато-коричневый плащ, а в сумке, покачивающейся на ходу, лежало тонкое желтое платье, и новая одежда для мужчины – ведь, казалось, у него было только то, что он носил каждый день.
За всё про всё, после ожесточенного торга, она отдала восемь монет, и тот факт, что отдать пришлось так много, заставлял её ещё сильнее злиться на пытавшуюся обсчитать их женщину, и на Румпельштильцхена, который принял это, как должное, не решившись возразить.
Поведение его озадачивало и раздражало её, и поверить в то, что этот человек когда-нибудь станет тем сильным и жестким дельцом, которого она знала, было фактически невозможно. Тряся головой – словно это могло помочь избавиться от недоумения и злости – она поспешила к воротам, вглядываясь в толпу в поисках спутника.

Колокола снова зазвонили, возвещая, что прошел ещё час.
Вот только его нигде не было видно.
запись создана: 12.11.2012 в 03:38

@темы: Головой по клавиатуре, Ангельское, Обрывки-отрывочки

URL
Комментарии
2012-11-12 в 22:03 

Это перевод? Великолепно! Очень литературно ; Атмосфера мрачности , таинственности и интриги передана легко и точно.Захватывает и хочется продолжения. Правда, немного смущают запятые - или мне кажется, или их многовато?)

URL
2012-11-14 в 04:37 

fwrt
life is too short to be taken seriously
Ага! Ты таки до четырех успела (:
Читаю какоридж, и мне всё больше нравится. Ну а твой переводческий подвиг вообще бессмертен! (:

2012-11-14 в 06:07 

fwrt
life is too short to be taken seriously
А еще я таки почитала оригинал. По восьмую включительно.
Автор злобно потоптался по моим полузабытым кинкам, а мне тут спать типа идти.

2012-11-14 в 08:27 

Белая Ворона
Была бы большая река
Успела. Я гений, правда? ) Ещё хотела пятую главу, но здравый смысл победил.

А еще я таки почитала оригинал. По восьмую включительно. Автор злобно потоптался по моим полузабытым кинкам, а мне тут спать типа идти.
Ну, Аку, ну, мне же так нравилось делать загадочное лицо и держать интригу. И напевать "То ли ещё будет"...
А это - мои действующие кинки! Потому и жрет мозг =_=
Я Ворона и я не хочу идти в колледж! Я хочу "Переводик, ом-ном-ном!".

URL
2012-11-14 в 14:01 

fwrt
life is too short to be taken seriously
Белая Ворона, ну я не выдержала и сунуло нос ) но ничо, это еще ж перееводить.
У меня вообще куча кинков "полузабытые", потому что у нас по ним почт ине пишут, а буржуинские мне довольно лениво выискивать и читать. Ну вот смена гендерных ролей, или как это назвать правильно, — один из самых толстых. Я даже оридж когда-то давно хотела по этому написать (:

И ты гений, да. А твоему здравому смыслу хочется пожать руку (клешню? лапку? щупальце?) :)

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Тени Теней

главная