02:30 

Белая Ворона
Была бы большая река
Название: В этот раз (Time around)
Автор: RhineGold
Пересказчик: Белая Ворона
Категория: гет
Фэндом: OUaT
Персонажи: Эмма Свон/Голд, Эмма Свон/Румпельштильцхен
Саммари: Эмма случайно попадает в Сказочное Королевство – в далекое прошлое. Там она встречает Румпельштильцхена – ещё до того, как он получил свою силу и стал Темным.
Статус оригинала: закончен.
Статус перевода: в процессе.
Примечания: никогда не переводила фики. Что-то перекраиваю по-своему, некоторые мелочи добавляю от себя, так что перевод прошу считать несколько вольным.
Почти до самого утра имели с НЦой долгий и гомерически смешной майндфак.
С потерей литературной девственности меня.


Глава 5.
Доброта.


Впервые с момента своего появления в этом мире Эмма почувствовала себя по-настоящему потерянной. Впервые она была совершенно одна и то, что она не знала, куда ушел Румпельштильцхен, сильно её беспокоило. В конце концов, он был единственным, что как-то связывало её со Сторибруком, и все дни, проведенные в этом мире, она провела рядом с ним, точно зная, где он и что делает.
Что ей делать сейчас, оставшись в одиночестве, она не представляла совершенно.
Рынок раскинулся вокруг в изобилии цветов, звуков и запахов. Эмма вытягивала шею, надеясь вот-вот увидеть его, но время шло – а его всё не было. Ждать было тяжело, а уж с её характером – и вовсе невыносимо, а если ещё ко всему вспомнить, как обстояли у Румпельштильцхена дела с взаимодействием с окружающим миром…
Разумеется, терпение у Эммы скоро кончилось. Она начала заглядывать людям в глаза, спрашивать, не видели ли они хромого мужчину с палкой. В ответ люди пожимали плечами, чаще – просто проходили мимо, даже не задержав взгляда…
Наконец, девушка, с усилием ведущая за собой на красной ленточке овечку, указала ей туда, где продавали скот – на другую сторону площади, и Эмма поблагодарила и поспешила в указанном направлении, проталкиваясь через толпу.
В конце концов, в этом был смысл. Среди покупок, которые он планировал сделать, были и яйца, и мясо…
Она отскочила, когда в лицо ей чуть не влетела кудахчущая и отчаянно бьющая крыльями курица. Человек, который, по-видимому, был её хозяином, бросился за курицей и крепко ухватил беглянку за ноги, а на Эмму посмотрел так, словно она была во всем виновата. Эмма, в душе которой уже не оставалось сил на какую бы то ни было любезность, ответила ему свирепым взглядом.
Женщина, удерживающая за руки двоих чумазых ребятишек, кричала на продавца. Ещё двое малышей цеплялись сзади за её юбку. Неподалеку мужчина, что-то невнятно бормоча, резал рыбу на куски с таким энтузиазмом, что чешуя разлеталась во все стороны.
Воздух пропах потом, мясом и шерстью так, что Эмма даже на мгновение прикрыла рот рукой – показалось, что сейчас её просто вывернет наизнанку. Это место совсем не было похоже на тихую деревню, в которой жил Румпельштильцхен. Оно было шумным и переполненным, яростно кипело и бурлило…
Эмма уступила дорогу мальчику с тощим ослом, который с трудом пробирался через толпу, и, проводив его взглядом, заметила темный проход, который, кажется, вел в какой-то переулок. В голову ей вдруг пришло, что это неплохое место для того, чтобы укрыться от суеты и толчеи – по той, или иной причине – и она направилась туда, понадеявшись, что Румпельштильцхен мыслил похоже.
Ему, с его ногой, могла понадобиться передышка…
Хотя на самом деле её вела больше интуиция, чем логика.
В переулке было темно – края крыш почти смыкались над головой – и она несколько раз моргнула, давая глазам привыкнуть к полумраку. Здесь, за пределами людского моря, царила относительная тишина, и в первый момент она и вовсе почувствовала себя глухой…
Крик, раздавшийся где-то в глубине переулка, вдребезги разбил это впечатление.
Узнав голос, Эмма сорвалась на бег.

Их было трое - двое мужчин, застывших в угрожающих позах, и мальчик, который, сжимая в руках палку, чуть ли не с открытым ртом глазел на старших товарищей. Румпельштильцхен сжался у стены. Голова его мотнулась, когда один из мужчин с явным отвращением пнул его.
-Я ничего не сделал, пожалуйста… - взмолился он, прикрывая голову руками, и мужчина пнул его снова, на сей раз угодив в живот. С силой надавил.
-Я смотрю, ты смелый – снова сюда явиться, - протянул он, брезгливо кривясь, а второй гоготнул: - Я думал, мы ясно сказали, что не хотим тебя больше видеть.
-Я должен работать, - он безуспешно пытался оттолкнуть ботинок человека трясущимися руками. Голос его был едва слышен. – Госпожа Гренольд…
-…Легко найдет кого-нибудь ещё. Женщину, которая будет делать женскую работу.
-Это всё, что я умею.
-О, конечно. И кто же в этом виноват?
На сей раз пинок пришелся по больной ноге, и Румпельштильцхен снова закричал – тот же высокий, пронзительный, полный боли крик, который Эмма уже слышала.
Она аккуратно поставила на землю сумки. Увиденного было более чем достаточно, и она шагнула к мальчику, дернула его за плечо, разворачивая к себе. Двинула ему кулаком в лицо, надеясь, что что-нибудь сломает. Прежде, чем он упал на колени, выхватила палку. Резко развернулась – слава богу, сейчас на ней были штаны, а не сорочка, в которой она бы точно много не навоевала – со всей силы ткнула бросившегося на неё мужчину под ребра, и он согнулся, пытаясь вдохнуть. Пинком по коленям, жаль, добить нечем…
Первый уже оставил жертву и теперь шел на неё. Эмма увернулась от удара, ударила сама, пытаясь попасть в голову, но промахнулась – попала только в шею…
Отскочила, встала между Румпельштильцхеном и мужчинами, одновременно закрывая его от них, и прикрывая собственную спину.
Первый снова бросился на неё, и Эмма задохнулась, когда он сгреб её за воротник. Дернулась назад – ткань на плечах натянулась, затрещала, разрываясь… Она врезала ему коленом между ног, испытав нечто вроде удовлетворения, когда он с воем отшатнулся.
Второй пока не спешил подходить – он ощупывал нос мальчишке. Между пальцев у него сочилась кровь.
-Убирайтесь к черту отсюда! – зарычала она на них, удобнее перехватывая палку.
У входа в переулок уже собралась небольшая, привлеченная зрелищем, толпа. Был там и человек с курицей – взгляд у него был до странного тяжелый – и мальчик с ослом. Мужчины оглянулись на них, потом – снова на Эмму…
Уходили они, хромая и, кажется, бормоча ругательства. Мальчик хлюпал сломанным носом и цеплялся за рукав одного из них.
Только убедившись, что они ушли, Эмма обернулась. Опустилась на колени около Румпельштильцхена, потянула его на себя, помогая сесть.
-Ты как? – спросила настойчиво, позабыв про казавшееся привычным и незыблемым «вы». Отвела с его лица волосы.
Нижняя губа у него кровоточила – кажется, он прикусил её – у горла наливался синяк. Дышал он тихо, неглубоко и быстро, руки сжимались в кулаки и тут же разжимались. Пальцы дрожали.
-Всё в порядке, - сказала она уже мягче, заправила ему за ухо свисавшую на глаза прядь. – Как думаешь – сможешь встать?
Он кивнул, облизнул губы. Поморщился, ощутив вкус крови. Она поднялась, протянула ему руку – он ухватился за неё, нашарил палку. Оттолкнулся от земли.
Мгновение казалось, что всё получится – он устоит. Но колени подломились, и Эмме пришлось ловить его, усаживать обратно.
-О`кей, о`кей… Кажется, так не получится…
Она не успела придумать что-нибудь ещё – за спиной у неё простучали по мостовой копыта и, когда она обернулась – увидела мальчика с ослом.
-Он в порядке? – спросил мальчик тихо, и видно было, что спрашивает он просто чтобы как-то начать, что-то спросить. Никакому здравомыслящему человеку и в голову бы не пришло, что здесь что-то может быть в порядке.
Эмма качнула головой:
-Вряд ли.
Осел беспокойно переступил передними ногами, и мальчик погладил его между ушей.
-Я живу в деревне, - сказал он почти смущенно. – Я мог бы помочь…
Румпельштильцхен поднял взгляд – недоверчивый, в глазах у него блеснули слезы. Кажется, его ошеломило предложение мальчика.
-Отлично, - ответила Эмма и наконец-то улыбнулась. – Спасибо.

***


Потребовалось куда меньше усилий для того, чтобы усадить Румпельштильцхена на осла, чем ей представлялось, и вскоре мальчик уже потянул за уздечку, и копыта тихонько зацокали по булыжнику. Она снова несла сумки и корзины с шерстью и вещами, только на сей раз все, и кое-что из еды, купленной им до того, как его остановили в переулке, ей даже удалось спасти. Он низко склонился к ослиной шее, обхватив её обеими руками, и Эмма шла рядом, одну руку держа на его спине. Честно сказать, она просто боялась, что он не удержится и свалится, и страх этот был больше, чем неудобство от того, что нести всё приходилось на спине и на плечах.
Шли, конечно, молча. Мальчик неторопливо шагал впереди, ведя ослика в поводу, Румпельштильцхен сосредоточился на том, чтобы как-то удержаться, а сама Эмма молчала просто потому, что хотелось.
В деревню они пришли на закате – солнце почти касалось горизонта, низко алело в разноцветном небе – и на поход со всеми приключениями ушел целый день.
Люди оглядывались на них, шептались, кто-то показал на странную процессию пальцем, но мальчик только шире расправил плечи. Оглянулся на Эмму со слабой улыбкой.
Дома, прежде всего, она затащила внутрь сумки и распихала их по углам, спеша вернуться и помочь снять Румпельштильцхена с осла, но когда вышла наружу, проскользнув под шкурами, какой-то мужчина, кажется, отец мальчика, уже протягивал ему руку, предлагая помощь.
Конечно, он не отказался.
Шатнулся, тяжело повиснув на человеке, почти упал снова, прежде чем смог опереться на палку… Человек поддержал его – руки у него были большие, но действовал он мягко…
-Спасибо, - прошептал Румпельштильцхен, глядя на мальчика с отцом через переплетение упавших на глаза волос. Плечи его жутко горбились.
Мужчина только молча кивнул, беря осла за уздечку. Потянул сероухого за собой, домой… Мальчик не сразу последовал за ними – мгновение он мялся, потом сказал:
-Простите… За тот камень.
Румпельштильцхен тихо выдохнул в удивлении. Рот его открылся и долгое мгновение гримаса почти комичного удивления держалась у него на лице. Потом он качнул головой:
-Забудь.
Мальчик также молча кивнул, став очень похожим на отца каким тот был минуту назад – и убежал туда, куда уже ушли мужчина с ослом.
Эмма вздохнула. Дальше дело было уже только их.
Она закинула его руку себе на плечи, почти привычно принимая вес. Её немного пугало то, насколько несчастным, хрупким и больным он казался сейчас.
-О`кей, теперь пошли…

***


Он лежал на кровати, глядя в потолок, и краснел, стараясь не смотреть на неё. Эмма помогла ему стянуть тунику и брюки, оставляя его в нижней рубашке и заношенном нижнем белье. Потом, подняв рубашку до груди и стараясь не причинить боли, пробежалась пальцами по ребрам, проверяя – целы ли они. На животе у него расплывались синяки, но кости, вроде бы, были целы, и Эмма испытала просто колоссальное облегчение – что с медициной в этом мире всё очень, очень плохо, она уже была уверена.
Левая нога у него жутко опухла ниже колена – темная опухоль ползла выше, к бедру – кожа на руках и ногах покрыта была мелкими ссадинами. С правой ногой дело обстояло ещё хуже – она со свистом втянула воздух, таким страшным был шрам. Темный, словно чешуйчатый, характерный скорее для ожога, чем для раны. Мышца – толстая, перекрученная – уходила куда-то за колено, напряженное и твердое…
Она опустила обратно рубашку, аккуратно укрыла его одеялом.
Спросила, отходя к очагу:
-Я согрею нам поесть, хорошо? – не то чтобы ей нужно было разрешение, просто молчать становилось совсем уж невмоготу.
Он ничего не ответил. Так и смотрел в потолок – отрешенно и тихо.
Однако, поскольку Эмме приспичило говорить, отмолчаться ему не удалось. Она принялась разбирать сумки, и волей-неволей ему пришлось указывать, что и куда класть. На настоящий разговор это, правда, было не очень похоже, но всё же лучше, чем ничего.
Часть шерсти оказалась грязной – та часть, которая вывалилась на землю, когда в переулке пинком опрокинули сумку – но он сказал, что её легко будет отстирать.
В конце концов, Эмма разложила всё по местам, и собралась к колодцу за водой.
Он не препятствовал.

Женщина, с которой они разговаривали в первую ночь, сидела на краю колодца в одиночестве. Подруги её нигде не было видно и, заметив Эмму, она поднялась. Опустила руку к какому-то свертку, который лежал тут же, протянула его ей.
Эмма вопросительно подняла бровь, принимая его. Аккуратно отогнула уголок. Внутри был хлеб.
-Спасибо…
Женщина улыбнулась и забрала у неё ведро. Обернулась к колодцу. Опыта у неё было неизмеримо больше – действовала она легко и привычно, чувствовалось, что уже почти автоматически – и Эмма в смущении прикусила губу.
Происходило что-то странное.
-Я слышала, его побили, - сказала женщина тихо, глядя вниз, в колодец. – Какие-то мужчины избили и ограбили его.
-Да.
-Его не…
-…Слишком любят здесь, я помню. Правда, я не понимаю, почему.
Женщина слабо улыбнулась, вытягивая ведро:
-Я хотела сказать, что он не плохой человек. Он не заслужил этого, и плевать, что говорят…
Эмма взяла предложенное ведро, прижала хлеб к груди. Мгновение постояла, думая, что женщина ещё что-то скажет, но та молчала – и Эмма отвернулась, шагнула к дому…
-Мой брат погиб на той стене, - вдруг сказала женщина ей вслед. Эмма обернулась – она дергала повязанный на плечи платок, - Я должна ненавидеть его за это. Но… Однажды вы поймете, за что его не любят. Люди понимают, почему он сделал то, что сделал. И бояться, что на его месте они, возможно, поступили бы также.
Эмма серьезно кивнула, пытаясь осмыслить эти странные слова.
В дом она зашла не сразу – задержалась, глядя, как небо на востоке наливается темнотой, готовясь обрушиться на мир ночью, и как на западе алое солнце тонет в кровавом зареве. Зрелище было прекрасным и жутким одновременно, и она долго стояла так, прежде чем отбросить в сторону кожи и поднырнуть под них.

***


Румпельштильцхен пытался встать. Горбясь, тяжело опираясь на палку, пытался заставить ноги себя держать…
Не получилось. Он снова упал на кровать и швырнул палку в стену – первое проявление гнева, которое Эмма вообще у него видела. На мгновение она даже узнала в нем того человека, которого знала в Сторибруке – искривленные в ярости губы, волосы, занавесившие лицо – но мгновение быстро прошло. Бешенство сменилось отчаяньем и, заметив её, словно примерзшую к косяку, он сразу как-то поник. Отвернулся в смущении.
-Простите, - шепнул он, наконец.
Эмме вдруг остро захотелось встряхнуть его за плечи. Остановило одно – она прекрасно знала, что таким кустарным способом уверенность в себе вернуть невозможно.
-За что? За то, что разозлился? – она поставила ведро в угол, помешала закипающее в очаге варево. – Я бы тоже разозлилась. Только вставать не стоило. Те парни всё-таки здорово тебя отделали…
Убеждать кого-то не делать что-то у неё всегда получалось из рук вон плохо.
Он слегка пожал плечами. Поморщился – это причинило ему боль. Ноги после чрезмерного усилия было уже не поднять, потому он потянулся, помог себе руками и, снова краснея, натянул на них одеяло. Кажется, собственные полуголые ноги его смущали.
-Женщина у колодца дала мне это, - Эмма протянула ему хлеб.
Он взял его двумя руками, глядя так, словно впервые в жизни видел такую вещь. Наконец спросил придушенно:
-…Зачем?
-Она сказала, что ты не плохой человек, - ответила Эмма мягко. – Сказала, что ты не заслужил такого.
У него дрогнули губы, и она поспешила отвернуться, отойти к очагу, и всё равно слышала – в маленьком домике нельзя было спрятаться друг от друга – как из груди его вырвался долгий рыдающий вдох. Он скорчился на кровати, прижимая хлеб к груди, заплакал тихо и горько. Плечи его мучительно вздрагивали от рыданий, слезы катились по лицу…
Эмма возилась с ужином. Разливала варево по чашкам.
Когда она вернулась, он уже почти успокоился. Сидел, глядя на хлеб на собственных коленях удивленно и недоверчиво.
Они поели в молчании – она сидела у него в ногах, он прислонился к стене – и хлеб разломили пополам, деля на двоих. Он был толстый и рыхлый, больше похожий на печенье, чем на хлеб, и Эмма отделила мякоть от корки, макнула её в бульон…
Наконец, Румпельштильцхен поставил чашку на пол, и снова уставился в потолок, откинувшись на подушку.
-Думаю, вам хочется узнать, что я сделал, - сказал он удивительно спокойно.
Эмма даже вздрогнула от неожиданности, глянула на него удивленно. Сжала в пальцах чашку.
-Ты был на войне, - предположила она тихо.
-Мы все были на войне. Нам говорят, что мы обязаны, - он горько фыркнул. Тряхнул головой. – Обязаны… Мне было шестнадцать. Мы должны были удерживать стену. Но мы не смогли. Они прорвались… И… Они были…
Его голос сорвался от старого страха. Глаза полнились памятью того мальчика, которым он был когда-то. Его ужасом.
-Они не были людьми, - сказал он, наконец, придушенно. – Я… Я бежал.
-От стены? – подсказала она мягко.
Он подтянул колени к груди, обнял их. Сейчас он выглядел странно молодым, почти мальчишкой. Оперся о колени подбородком.
-Да. Другие… Они запаниковали. Побежали следом… Мы потеряли землю – а до этого удерживали её сотню лет.
-Ты не виноват, - возразила она, но он покачал головой:
-Виноват. Из-за меня они испугались. Из-за меня побежали. Я был трусом… Они погибли из-за меня.
-Ты был одним человеком! Ребенком. Это смешно! – продолжила она настаивать. В груди у неё липкий холодный ужас перерождался в гнев. – Ребенок не может начать или закончить войну!
Он пожал губы и снова качнул головой. Закрыл глаза.
-Тебе там покалечили ногу? – спросила она, наконец, оставив чашку.
-Не совсем, - пробормотал он.
Эмма вдруг потянулась вперед, коснулась его колена ладонью. Он поднял голову, глядя на неё удивленно. Губы всего в нескольких дюймах от её пальцев.
-Наказание, - ответил он, глядя куда-то сквозь неё, далеко. – Я больше никогда и ни от чего не убегу.
-Боже, - прошипела она, непроизвольно сжала пальцы, не сразу справившись с собой. – Это жестоко!
И поняла, что он скажет – её странная вина снова стиснула внутренности почти до боли.
Он прошептал:
-Сказки.
А дальше она не задумывалась. Просто подтянулась, переползла так, чтобы сесть рядом с ним. Он глядел на неё, удивленный, вытянул, расслабил ноги…
-Подвинься, - пробормотала она, толкнула его бедром раз, другой, пока он не понял. Пока не отодвинулся так, чтобы удобно было сидеть вдвоем.
А потом она забралась под одеяло, приобняла его. Долгое мгновение он смотрел на неё, смущенный, почти испуганный, потом расслабился. Закрыл глаза.
Так они и сидели – бок о бок, в уютной тишине – Эмма смотрела, как огонь в очаге пляшет и мечется, постепенно угасая, слушала, как ночные звуки постепенно заполняют дом. Стрекот сверчков с улицы, потрескивание дров, его тихое дыхание…

Он спал, приоткрыв рот, привалившись к её плечу.
Она не собиралась уходить.

Глава 6.
Контакт.


Утро началось с того, что Эмма неловко перекатилась на бок от чего-то, что настойчиво упиралось ей в бедро. Моргнула сонно, протерла глаза. Золотой свет лился из окна, и она на мгновение зажмурилась, давая им привыкнуть. Потом приподнялась на локте, откинула спутанные волосы с лица. Шея и плечо у неё жутко затекли – кажется, последние пару часов она спала на одном боку – набитая сеном подушка обнаружилась почему-то у живота. Наверное, по своему обыкновению Эмма скатилась с неё и обняла во сне…
Должно быть, ещё и Румпельштильцхена в процессе спихнула.
Он спал рядом – голова на матрасе, руки обхватывали плечи словно бы в попытке защититься – правая нога была согнута, и именно упершееся в бедро колено разбудило Эмму. Одеяло сбилось где-то у них в ногах.
Она сама удивилась внезапно поднявшейся в груди нежности. Он выглядел безмятежным во сне. Морщины разгладились, лицо хранило умиротворенное, спокойное выражение… Он спал, приоткрыв рот, и волосы, которые вечно падали ему на глаза, трепетали от дыхания.
Он выглядел совсем молодым, и Эмма задумалась над тем, сколько же ему лет. Она понятия не имела, сколько Голду, но Румпельштильцхен казался моложе – может быть, потому что вел себя иначе. Она попробовала представить себе того мальчика, которым он был – мальчика, которому было всего шестнадцать, когда его послали на войну, сражаться с монстрами, удерживая безнадежную обреченную оборону – но не смогла. Поняла только, что это было даже хуже, чем её собственная судьба.
Эмма подумала о себе шестнадцатилетней – колючей, упрямой и глупой. Был он похож на неё?..
Представить не получалось.
Если бы кто-нибудь спросил её, каким в молодости был мистер Голд, она предположила бы, что не самым прилежным и послушным, панком или хулиганом. Но Румпельштильцхен казался слишком нежным и слабым для чего-то похожего. Она видела, как с такими обходиться система – любая, образование ли, государство ли – и это было не самое приятное зрелище. Она или ужесточала их, или ломала. Некоторых мальчиков, некоторых девочек, которые просто не могли справиться…
Эмма всегда обещала себе, что такой не станет.
Ей хотелось самой управлять собственной жизнью, менять её по желанию и выбирать пути, и она всегда так и делала, не оглядываясь и не нуждаясь в других.
Ей вдруг вспомнился Генри – с его особенной, широкой нерешительной улыбкой. Вспомнилась Мэри Маргарет с её теплыми объятиями, с её сочувствием и утешениями.
Кажется, всё изменилось. Кажется, она привязалась к ним и теперь нуждалась в их присутствии…
Она подумала о том, какой нерешительной и смущенной была улыбка Румпельштильцхена, когда он впервые протягивал ей чашку. О том, как блестели его глаза, когда мальчик предложил им помощь…
Она протянула руку, почти нежно отвела волосы с его лица, чувствуя дыхание на кончиках пальцев. Он что-то пробормотал – так неразборчиво, что она ничего не смогла понять – перевернулся на спину. Слабо дернул ногой, спихивая одеяло ещё дальше…
Эмме вдруг вспомнился Грэм – как он улыбался в бороду, ямочки на его щеках…
Щеки Румпельштильцхена покрывала короткая щетина, и она вдруг поняла, что он, должно быть, брился каждое утро ещё до того, как она поднималась.
Ещё раз задалась вопросом о том, любила ли она Грэма, и сама себе ответила, что почти не знала его. Она знала его даже меньше, чем того, кто сейчас лежал рядом с ней, и всё-таки – решимость её оставаться в одиночестве, таяла.
Может быть, она взрослела.
Всю свою жизнь она была одна. Всю свою жизнь она строила стены, защищаясь от мира и постоянно напоминая себе, что на свете очень, очень мало людей, которым она была бы нужна. О том, что может быть, их нет и вовсе. Но сейчас, здесь, рядом с ней был человек, который знал, что значит быть никому не нужным, куда лучше.
Конечно, иногда у неё бывали романы. Яркие, яростные, замешанные на сексе, они жарко горели и быстро сгорали. Всегда трудно было впустить в жизнь чужого человека, всегда был риск, всегда она опасалась оказаться сильнее и лучше. Она требовала независимости, уважения и признания, и всегда было не так много мужчин, способных дать ей их. Она всегда хотела быть самой сильной, самой яркой, самой нужной. Она не была принцессой из сказки – той, что ждет рыцаря, который спасет её от дракона.
Генри назвал её спасительницей, и, пожалуй, это была единственная роль, которая нравилась ей по-настоящему.
Её внезапный порыв противоречил всякому здравому смыслу. Эмма перекатилась по кровати поближе, снова отвела спутанные волосы с лица Румпельштильцхена. На этот раз он даже не пошевелился, не вздрогнул – мирно спал, и дыхание его было ровным…
Она выбросила из головы все мысли о том, как это глупо. Просто потянулась к нему и, чувствуя, как неудержимо краснеет, поцеловала спящего.
Закрыла глаза. Оперлась на матрас одной рукой, второй перебирая его волосы… Поза была неудобной, но всё-таки она чувствовала тепло его губ – шероховатых, потрескавшихся и искусанных, всё ещё распухших там, где он прокусил их в переулке. И вкус был странным – вода, соль, и что-то ещё, названия чему она просто не могла найти.
Мгновение, казалось, стало вечностью.
А потом губы его дрогнули, приоткрываясь, и Эмма, сама не желая того, продолжила его целовать. Сильнее. Глубже. Жестче. Дыхание его сбилось, он выдохнул ей в губы, и Эмма рефлекторно сглотнула. Открыла глаза.
Он смотрел на неё, и в широко открытых карих глазах плескалось изумление и что-то очень похожее на ужас.
Она дернулась, прерывая поцелуй. Замершее было время снова понеслось вскачь, и Эмма отшатнулась к стене. Прикрыла губы ладонью.
Румпельштильцхен сжался при её движении, стиснул руки на груди в умоляющем жесте.
-Простите! - он резко опустил голову, волосы закрыли пылающее лицо. В матрас он вжимался так, словно ждал, что вот, сейчас она ударит его или столкнет с кровати.
Эмма перевела дыхание. Сердце всё ещё гулко билось у неё в груди.
-Нет, прости ты... Это было… Я даже не знаю, что это было! Боже…
Он смутился ещё больше – его била дрожь и, когда он потянулся заправить за ухо волосы, привычный жест вышел нервным, дерганным. Пальцы тряслись, и Эмма подумала вдруг, что никогда не видела, чтобы взрослый мужчина так краснел.
-Не нужно… Это…
Он отвернулся. Резко спустил ноги на пол, потянулся к палке, и только тогда понял, что не одет.
Эмма наивно думала, что покраснеть сильнее человеку просто невозможно.
Разумеется, она ошибалась.
Когда он дернул к себе одеяло, явно желая закутаться по самые уши – наверное, в идеале так и вовсе с головой - она окончательно поняла, что если не спасется бегством – кто-нибудь из них обязательно обратиться в кучку пепла от смущения. Ситуация была откровенно идиотской.
Она почти скатилась с кровати, радуясь, что заснула не раздеваясь. Если бы она была в одной сорочке, Румпельштильцхена скорее всего хватил бы удар…
-Ты оденься пока, а я…
Она чуть не полетела на пол, споткнувшись об одну из сумок, так спешила сбежать.

Она прислонилась спиной к теплой, нагретой солнцем, стене дома, сморгнула навернувшиеся на глаза непрошенные слезы.
-Что, черт возьми, это было?! – зарычала она на себя, до боли сжимая кулаки. – Возьми себя в руки, ну же…
Получалось никак.
Она чувствовала себя так, словно предала его доверие – его очевидное отторжение сильно ранило её гордость. Впервые за долгое время Эмма чувствовала себя беспомощной и глупой.
Злясь – на саму себя, на Румпельштильцхена, на сам этот мир и заодно на Генри, втянувшего её во все это безумие – она пошла к лесу.
Возвращаться в дом и краснеть дальше она была откровенно не готова.

***


Эмма сердито шла по лесу, пиная сухие ветки и листья, устилавшие тропинку. Руки она скрестила на груди, отчасти потому что злилась, отчасти потому, что мерзла, а плащ остался дома.
Она сама не заметила, когда начала называть хижину прядильщика словом «дом».
Утреннее слабое солнце пыталось пробиться сквозь переплетение ветвей – и не могло. В лесу царил густой сумрак, листья шуршали тихонько, сонно. От протекавшего неподалеку ручья слышно было журчание воды, и было довольно прохладно.
Эмма сделала несколько глубоких вздохов, прислонилась к большому камню чуть в стороне от тропы, позволяя звукам природы успокоить себя. Она была раздражена и одновременно смущена.
-О чем ты думала? – набросилась она на себя. Запустила руку в собственные спутанные волосы, которые казались неприятно жирными. Внезапно её взбесило ощущение их веса на собственной шее.
-Это что, какая-то шутка? – закричала она вдруг, запрокинув голову к переплетению ветвей в вышине. – Я должна чему-то здесь научиться?!
От её голоса над лесом, в хлопаньи крыльев, с пронзительными криками, взвилась стая птиц.
-Зачем бы я тут не была, я хочу знать, как вернуться обратно! - Эмма не знала, с кем, собственно, разговаривает. Она была взвинчена, а взвинченная Эмма всегда творила странные, непонятные ей самой, вещи.
Ответа, разумеется, не было. Да она и не ждала.
Наконец, она уронила руки. Со вздохом задержала взгляд на собственных новых ботинках – после вчерашнего путешествия и сегодняшней лесной прогулки она все перемазались в грязи – вздохнув, встряхнула головой. Истерика миновала. Ощущение собственной глупости сменялось здоровым раздражением. Нагнувшись, онапринялась собирать хворост.
Так хотя бы будет чем оправдаться за слишком долгое отсутствие…
Она не собиралась задумываться о том, почему вообще должна оправдываться.

***


Когда Эмма возвращалась, солнце было уже высоко. В животе у неё урчало, но она не обращала на это внимания – по привычке кивала встречным…
Дома было темно и прохладно.
Единственным звуком, нарушавшим тишину, было тихое поскрипывание прялки.
Румпельштильцхен не поднял взгляда, когда она вошла. Ритм не сбился – пальцы его двигались всё так же ловко и размеренно – и Эмма долго смотрела на него, почти любуясь тем, как он слегка поворачивает голову, как беззвучно шевелит губами, привычно считая что-то своё… Движения его были легки и почти изящны – так двигаются только мастера своего дела, для которых оно перестает быть работой, становясь искусством – и катушка была уже наполовину полна пряжей. С его ритмом это означало, что он взялся за дело вскоре после её ухода.
Когда шерсть на его коленях закончилась, Эмма отвернулась, сбросила хворост у очага.
-Ты… - начал было он, но быстро поправился, лишь слегка замявшись. – Вы вернулись.
Она смотрела в очаг, стоя к нему спиной, уперев руки в бока. Больше всего на свете она жалела, что на тунике нет карманов. Если бы нашлось, куда спрятать пальцы – казаться спокойной было бы гораздо легче…
-Мне нужно было проветриться, - сказала она, и, подумав, что, наверное, выглядит агрессивно, убрала руки с бедер. На пробу скрестила их на груди, но это тоже казалось неправильным, сердитым. После минутной заминки она, наконец, придумала более-менее расслабленную позу – повернулась к нему лицом, облокотилась об очаг. – Извини, если заставила тебя волноваться.
Он пожал плечами, потянулся за следующим мотком шерсти. Взгляда он так и не поднял.
-Вы можете делать, что захотите, - сказал он тихо.
-Ты злишься? – спросила она почти удивленно. В том, как он сжал челюсти, чувствовалось что-то от мистера Голда.
-С чего бы? – откликнулся он почти безразлично. И тон, и выражение лица не выдавали никаких эмоций.
-Потому что я… - она взмахнула рукой, но ничего, что описывало бы ситуацию точно, вроде «я тебя поцеловала» сказать не смогла. Представила реакцию и почувствовала, что тогда придется снова сбежать в лес и, наверное, никогда уже не возвращаться. Рука бессильно упала. – Я всё так запутала…
-Всё и было запутано, - ответил он.
-А ты, конечно, что-то сделал, чтобы распутать, - сердито фыркнула она.
-А что мы делаем сейчас? – он качнул педаль, заставляя колесо повернуться. Пальцы его снова заплясали над шерстью, и Эмме показалось – всё, он считает разговор оконченным. Спрятался за привычным делом, как за щитом… Её раздражение росло с каждым оборотом.
Наконец, терпение лопнуло – оно вообще лопалось легко, особенно если её игнорировали – и Эмма пересекла комнату, встала перед ним. Ни мгновения не думая, наклонилась совсем близко и, протянув руку, остановила колесо.
Румпельштильцхен снял ногу с педали. Поднял на неё глаза – и взгляд его полон был настоящим бешенством. Эмма, правда, не успела понять – злился он на то, что она коснулась прялки, или весь разговор его бесил – он увидел её выражение лица.
Ярость потухла, как не было. Он отвел глаза, возвращаясь к привычному утомленному смирению, снова поднимая щит, и Эмма не выдержала снова:
-Не делай так! – воскликнула она, и он, вздрогнув, снова поднял на неё взгляд. – Нельзя всё оставить… вот так. Это не решение – это бегство!
Она сразу же пожалела о вырвавшихся словах – такое у него стало лицо. Впору было желать провалиться сквозь пол, прямо в ад, и она отпустила колесо. Сделала шаг назад.
Кажется, эта ошибка была хуже даже утренней…
Он сжимал и разжимал кулаки на коленях, и выглядел так, словно готов был заплакать. Губы дергались, он глубоко, судорожно вздохнул…
Поднялся.
Эмма стояла на месте, словно примерзнув к полу, пока он ковылял вокруг прялки. Опухоль ещё не сошла, он двигался тяжело, болезненными, мелкими шажками. Выражение его лица было непроницаемо, челюсть напряжена, и смотрел он прямо, решительно. Обычно широко распахнутые глаза были сужены.
На мгновение ей показалось, что он собирается на неё опереться – когда он перенес весь вес на палку и потянулся к ней. Но в следующее мгновение он уже закинул руку ей на шею, путаясь в волосах. Потянул на себя. Она не сопротивлялась, прикрыла глаза, поняв, наконец, чего он хочет…
Он целовал её яростно, безоглядно, так, словно ждал этого момента всю жизнь.
В каком-то смысле, как подозревала Эмма, отвечая – так оно и было.

Глава 7.
Стены.


Этот поцелуй был полной противоположностью утреннему. Она чувствовала ладонь на затылке – широкую и теплую – чувствовала, как тянуться волосы, цепляясь за его пальцы – но не больно, почти приятно. Он целовал её страстно, жадно, пробуя её на вкус, скользя языком между губами, и плечо его больно упиралось в её – он слишком сильно отклонился вперед, с трудом удерживал равновесие.
Эмма обвила его за талию одной рукой – почти инстинктивно, стремясь удержаться от падения – второй тронула волосы, пропустила их между пальцев. Тонкие, мягкие, они путались, и она обняла его крепче, напряглась, держа равновесие…
Он вдруг прервал поцелуй и отшатнулся, сделал несколько болезненных шагов назад. Отер губы тыльной стороной ладони. Нахмурился – на коже осталась кровь из разбитой губы.
Оба смотрели в противоположные концы комнаты, стараясь отдышаться.
Наконец, Эмма сказала тихо:
-Итак, мы квиты?
Он метнул на неё быстрый взгляд. Нахмурился:
-Квиты? – переспросил он, и голос прозвучал низко и хрипло – в горле пересохло. Он сглотнул. На шее очень быстро билась синеватая жилка.
Эмма потянулась засунуть руки в карманы – как сделала бы, если бы была в привычных джинсах – но, разумеется, никаких карманов не нашла, потому просто вытерла ладони о штаны. Движение было слишком резким, чтобы оставить его незавершенным.
-Ну, я поцеловала тебя, - получилось странно трудно, хотя она никогда, вроде бы, не отличалась особенной деликатностью и осторожностью в словах. – Ты поцеловал меня… Поэтому – мы квиты.
-…Квиты, - снова повторил он, и тяжело оперся на палку, вцепившись в неё обеими руками. Он казался утомленным.
И именно этот момент желудок Эммы выбрал, чтобы громогласно заурчать, требуя еды. Время близилось к полудню, и отсутствие еды желудок явно не одобрял. Эмма вспыхнула.
Губы Румпельштильцхена дернулись в призраке улыбки. Он кивнул в сторону очага.
Эмма послушно повернулась, потянулась за хворостом, радуясь, что наконец-то есть чем занять руки. День выдался абсолютно безумным, а возможность что-то делать руками отвлекала. Помогала успокоиться. Она слышала, как он прохромал к кровати. Как зашипел – низко, мучительно – осторожно усаживаясь.
Молчание царило в комнате, пока Эмма возилась с обедом. Пока грела остатки похлебки, пока намазывала хлеб маслом, пока разливала по чашкам густое, пряно пахнущее варево… Наконец, она передала Румпельштильцхену его порцию, нерешительно присела рядом, на кровать. Он подвинулся, то ли давая ей место, то ли стремясь создать дистанцию, и Эмма уставилась в собственную чашку. Она была не уверена, как ей толковать его движение.
Наконец, он сказал – так тихо, что она едва разобрала слова:
-Я боялся, что ты не вернешься.
Эмма посмотрела на него. Губы его дернулись в слабой полуулыбке, и он отвел взгляд.
-Прости, - сказала она, чувствуя жгучий стыд – видеть его настолько несчастным было почти больно. Особенно после переулка, где он, избитый и униженный, упрямо пытался встать.
-Ну, - вздохнул он, и, вроде бы, попытался приободриться, - Уже всё равно.
Он отставил чашку, нервно потер грудь и быстро опустил руку.
Эмма взъерошила волосы на затылке, стараясь не думать о том, как его пальцы вплетались в них совсем недавно.
-И что теперь? – спросила она, искоса глянув на него.
Он перевел взгляд с неё на прялку:
-Мне нужно работать… - но в голосе дрогнула неуверенность. Тихое, но оттого не менее явственное, приглашение продолжать разговор.
-Там, откуда я… - начала она, привычно обхватывая чашку обеими руками, чувствуя приятную тяжесть в ладонях. У неё была привычка крутить что-нибудь в пальцах во время разговора. – Там, откуда я…
Продолжение никак не придумывалось, и она погладила чашку по толстому глиняному краю. Невпопад вспомнила, как дрожало его дыхание на кончиках её пальцев, какой на ощупь была его талия под её рукой.
-Я знала человека – не слишком хорошо на самом-то деле, – быстро исправилась она. Получалось неуклюже, слова не складывались, и Эмма на мгновение прикусила губу перед тем, как сорваться в бессвязные излияния, которые её саму так бесили в чужом исполнении. – Я ему нравилась… Ну, я так думаю. Он вел себя так и говорил так… - в задумчивости она кивнула сама себе.
Он поджал здоровую ногу, ожидая продолжения. Руки его были сложены на коленях, больная нога вытянута – наверное, это помогало облегчить боль.
Эмма вздохнула, удивляясь, что собирается продолжать:
-Он сначала выглядел таким холодным и собранным… А потом вдруг как будто что-то сломалось и он начал распадаться на части, – она встряхнула головой, погружаясь в память. Взгляд её блуждал где-то далеко. – Он что-то искал, говорил, что не помнит, как это – что-то чувствовать, а когда поцеловал меня… То как будто нашел какой-то смысл. Сумел во всем разобраться. Иногда я думаю, что мне так никогда не суметь.
-Что с ним случилось? – спросил он хрипло, глядя ей прямо в лицо, и Эмма ответила поспешно, чувствуя, как закипают слезы в уголках глаз:
-Он умер. – она потерла лицо ладонями и лицо её приняло почти комичное выражение, когда она почувствовала влагу на пальцах. – У него был сердечный приступ и он умер. – она невесело рассмеялась, вытерла глаза рукавом. – У меня на руках. Я ничего не могла сделать.
-Мне жаль.
Несколько минут они сидели молча, не глядя друг на друга, а потом он передернул плечами. Спросил, всё ещё отводя взгляд:
-Поэтому ты поцеловала меня утром? Пыталась найти ответы? Почувствовать?
Эмма снова запустила пальцы в шевелюру, опять ощущая себя идиоткой. Она и себе-то с трудом могла объяснить, почему, а уж вслух… Со словами, как всегда была беда. Она вздохнула:
-Не знаю. Я… Я никогда не была особенно доверчивой. С моим-то детством… Я сирота, полжизни меня усыновляла то одна семья, то другая. Все сначала казались хорошими, а потом всё разваливалось. Дурь, выпивка... – она глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. Говорить о прошлом всегда было мучительно. – Иногда они даже особенно не заботились обо мне. За меня давали пособие, а больше им ничего нужно не было. Это хуже всего. Когда на тебя злятся – на тебя хотя бы смотрят. Понимаешь?
Он кивнул, глядя вниз и, проследив его взгляд, она увидела его искалеченную ногу. Подумала, что если кто-то и понимает – то это он.
-Не заботиться легче, - пробормотал он тихо.
-Я знаю, - так же тихо согласилась она.
Он поднял на неё взгляд, и слабая полуулыбка снова тронула его губы.
-Но это не вся правда, - он поднял руку, наставляя на неё палец, - Ты заботишься о каждом. Не хочешь и, наверное, не всегда замечаешь – но заботишься, – «ты» давалось ему с трудом, но, кажется, он вполне справедливо решил, что после всего «вы» будет звучать ещё хуже, и старался изо всех сил. – Хочешь помочь людям так, как никогда не помогали тебе. Сделать вещи лучше. Ты – хороший человек, Эмма Свон.
-Я и не думаю, что я плохая, - фыркнула она слабо.
-…И ты не пуста, - закончил он.
Она улыбнулась – слабо, но искренне. Нужен было как-то ответить, как-то показать, что она оценила его долгую речь, и, поскольку своих идей у неё не было, Эмма попыталась представить, что бы сделала Мэри Маргарет, будь она на её месте. В конце концов, если кто и ладил с людьми, олицетворяя в мире Эммы утешение и сочувствие – то это именно она.
Эмма потянулась к нему, накрыла его ладонь своей, погладила, надеясь, что он правильно поймет этот жест – успокаивающий, благодарный.
-А что насчет тебя? – спросила она, и забралась на кровать с ногами, так, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. – С моими мотивами мы разобрались – твоя очередь.
Он глубоко вдохнул – брови взлетели почти к линии волос. Похоже, такого вопроса он не ждал, хотя Эмме всё казалось совершенно логичным.
Со словами у него, кажется, было так же плохо, как у неё. Он тронул нижнюю губу языком – там, где болел укус. Взгляд его мучительно метался по комнате – он пытался найти правильную формулировку.
-Я… Я был один… Очень долго. У меня… У меня нет опыта…
Эмма открыла рот – вид у неё был удивленный и печальный, на языке разлилась терпкая горечь. Он окончательно запутался в словах и паузах. Замолчал.
-Только не говори мне… - начала она. Остановилась. Закрыла рот. Потом, запустив в волосы руку, словно от этого могло стать легче, продолжила. – Это был твой первый поцелуй?
Глаза его на мгновение расширились, брови изогнулись – так, словно он и не думал, что она может считать по-другому. Потом он слабо пожал плечами. Пробормотал:
-Ну да.
Эмма снова потерла лицо ладонями. Каждый раз, когда казалось, что абсурдней уже не будет – мироздание будто бы оскорблялось и выдавало очередной финт.
-Сколько тебе лет? – буркнула она.
Он нахмурился. Пошевелил губами, подсчитывая.
-Тридцать четыре?.. – это прозвучало скорее как вопрос.
Её горло дернулось в удивлении, но она кивнула:
-Не так уж плохо.
-Для чего? – он снова краснел. Сжал руки на коленях, и смотрел, конечно, не на Эмму – в стену. Словно видел там что-то своё.
Объяснять ему, почему, она не стала. Сказала только:
-Наблюдение.
Он фыркнул. Кивнул.
-Прости, что поцеловала тебя, не спросив, - наконец, сумела Эмма сформулировать извинения. Смотрела она прямо на него.
-Да уж. Предупреждение… Это было бы неплохо.
-Значит, мы можем попробовать снова? – она подвинулась по кровати ближе, про себя задаваясь вопросом о том, что, черт возьми, она творит. Румпельштильцхен был для неё почти незнакомцем. Он не был Голдом. Если следовать теории Генри, он вообще был из другой вселенной.
Его следующий вопрос застал её врасплох.
-Зачем? – он смотрел на неё, и улыбка его была усталой.
Великолепный вопрос, подумала Эмма, прикусывая губы.
Если б она ещё сама знала…
-Мы встретились совсем недавно, - сказал он, снова отводя взгляд. – Я не хочу, чтобы вы думали, что это… - он сбился с «ты» на «вы», даже не заметив этого – слишком занят был поиском слов. – Что вы обязаны что-то сделать только потому, что думаете, что должны…
-Ну-ка, стоп! – воскликнула Эмма, поднимая руку, чтобы прервать его мучительные попытки выразить мысль. Она и так прекрасно всё поняла. – Ты мне говоришь, что думаешь, что я поцеловала тебя, только потому что думаю, что должна чем-то тебе отплатить?!
Она выпалила эту неловкую фразу на одном дыхании.
-А это не так?
-Я сделала это, потому что хотела! – почти зарычала она, и сама удивилась тому, насколько быстрым и уверенным вышел ответ. Покраснела. Повернула собственные слова в голове, пытаясь отыскать в них правду и смысл.
Конечно, это не потому, что он красивый, - подумала она, но мозг тотчас воспротивился и выдал мысль что он, конечно, очень красивый, и Эмма поспешно запихнула её в дальний угол, пообещав себе разобраться с этим позже.
Он был добр и мягок, совсем не таким, как Голд, который в своем всесилии иногда был похож на бандита. Он знал трудности, настоящую боль и страдания ближе, чем она сама, но там, где она искала защиту в вере в себя и в независимости, он искал её в смирении. Вечно неуверенный в себе, вечно испуганный, он знал единственное оружие – смирение. И в нем же – единственный щит.
Он был прав, когда говорил о ней. Мягко и без усилия прочел в её сердце сокровенное – желание быть героем, быть спасительницей, изменить жизни людей к лучшему. То, что в попытке устроить чужие жизни, она пряталась от невозможности устроить собственную.
Она вспомнила, как Голд легко предсказал её поведение на выборах. Как был на шаг впереди, знал каждую её эмоцию, каждую действие.
Она видела то, что роднило их – фраза здесь, жест там – и подо всем этим, под вежливым всесилием Голда, под терпеливым смирением Румпельштильцхена был один и тот же человек – проницательный, тихий, который видел, какие шестеренки крутятся в людях, заставляя их действовать так или иначе.
Много раз Эмма говорила себе, что ей не нравится Голд – вне зависимости от того, насколько приятным, или полезным, или интеллигентным, или умным он казался. Она просто не любила людей, которые играют не по «хорошим» правилам и не из-за книги Генри, которая однозначно делила всех на хороших и плохих и обещала победу добра.
Просто это было то единственное, рядом с чем она не могла чувствовать себя хорошо ни при каких обстоятельствах.
Однако, в процессе своих рассуждений она поняла, что ей нравится Румпельштильцхен. Весь мир ополчался против него, вся его жизнь была одинока и полна боли, но он продолжал упорно трудиться, не позволяя обстоятельствам сломать себя. Он пошел на рынок, потому что это было по-настоящему нужно, хотя не мог не знать, что наткнется на тех мужчин. Он остановился помочь незнакомой женщине в лесу, зная, что никто и никогда не сделает ничего подобного для него. Он дал ей пищу, и одежду, и крышу над головой. Он впустил её в свою жизнь, нарушив привычное уединение.
Она вспомнила, как взбесился Голд, когда кто-то ограбил его. Вспомнила, какое у него было лицо, когда кто-то вторгся в его дом. Румпельштильцхен был таким же собственником и одиночкой, но он принял её в свою жизнь, позволяя видеть собственную уязвимость, и верил, что она не станет пользоваться знанием о ней, основываясь только на собственной оценке её характера. Он верил, что она – хороший человек, и хотел помочь. Не потому, что искал какой-нибудь выгоды для себя – как обязательно сделал бы Голд – а из простой доброты.
Она поняла, что тронута этой странной смесью, что ей жаль этого робкого деликатного человека. Всю свою жизнь она низводила любую возможность любви на физический уровень, к сексу, потому что тот, кто спит с тобой, безопасен. Тот же, кому ты открываешь душу, разделяя жизни, может ударить в сотню раз больнее, чем любой другой. Но человек, который был здесь, рядом с ней, не смог бы сделать ей больно, даже при том, что она не могла обещать такого по отношению к нему…
Она вдруг поняла, что обрушив окружавшие его стены, она ослабила краеугольный камень собственных.
Наконец, Эмма осознала, что она сидит, тупо глядя в стену, а Румпельштильцхен смотрит на неё с пристальным интересом. Что он даже слегка склонился ближе.
Она задумалась о том, сколько же просидела пялясь в никуда в полной тишине, и покраснела. Кашлянула.
-Прости, – сказала она слегка хрипло. – Задумалась.
Он кивнул, отодвигаясь. Потер шею и, наблюдая, как сжимаются и разжимаются пальцы, массируя кожу, Эмма вдруг подумала, что ритмичность этого движения напоминает о том, как за работой, он размеренно кивает на каждый оборот прялки.
-Эй, - сказала Эмма тихо, придвигая к нему почти вплотную. – Могу я…
-…Да, - откликнулся он, почти затаив дыхание, почти взволнованно, и что-то в его лице было так трогательно, что долгое мгновение Эмма не могла пошевелиться, просто глядя ему в глаза.
А потом – не стала его целовать. Просто обняла, прижалась, чувствуя, как он напрягся в первое мгновение. Как колебался, словно всё ещё не верил, что можно ответить на объятие. Как всё-таки решился – руки, обхватившие её, были жилистыми и теплыми. Она обняла его сильнее, опустила подбородок на плечо. Одной рукой перебрала волосы, вторую опустила на талию…
Он выдохнул – она чувствовала теплое дыхание в собственных волосах, чувствовала, как поднялась и опустилась грудь – повернул голову… Она закрыла глаза.
Подбородок её потерял опору, а потом она ощутила его губы на своих – нежные, нерешительные. Словно он сомневался, можно ли.
Словно готов был в любой миг отпрянуть со своим вечным, похожим на заклятие, «простите».
Она улыбнулась в поцелуй и приоткрыла губы, чувствуя, как краеугольный камень её любовно выстроенных стен дрогнул и рассыпался в прах.

Глава 8.
Прикосновение.


Эмма выдохнула, почувствовав руку в своих волосах – осторожную, нежную. Он пропускал тяжелые светлые пряди между пальцами, гладил по всей длине, другой рукой мягко водил по её лицу. Прочертил линию от подбородка к скуле, ласково коснулся виска – словно слепец, изучающий чужие черты – и она ответила тем же. Погладила его по щеке. Обняла за шею, и вздох его перетек в стон, когда она провела пальцами по горлу вниз, за воротник туники.
Она прижалась к нему теснее, обрывая поцелуй. Скользнула чуть в сторону, прижимаясь губами к коже, чертя по челюсти неровную линию… Пальцы в её волосах сжались, почти причиняя боль. Он дернулся, перекатился на спину. Увлек её за собой, и она почувствовала бедром, что ситуация ему весьма и весьма нравится. Он смутился, отстранился, краснея – это было до странного мило…
Она снова поцеловала его, запустила руку под тунику. Грудь его была горячей, часто поднималась и опускалась, и ребра явственно проступали, нащупывались на раз. Он, задохнувшись, запрокинул голову, когда она нашарила сосок и Эмма вжалась коленом ему между ног, потянулась с поцелуями к горлу.
Его энтузиазм и очевидная невинность возбуждали.
Он, казалось, не знал, куда деть руки, и она взяла их в свои, целуя его долго, медленно и дразнящее. Он выдохнул её имя, когда она отодвинулась, стянула тунику через голову. Поколебавшись, сняла и нижнюю рубашку, оставляя грудь обнаженной.
Его губы странно дернулись – так, словно он хотел что-то сказать, но не смог – глаза расширились почти комично, и Эмма вспыхнула, чувствуя одновременно смущение и странную власть над ним. Сейчас она могла всё.
Он неуверенно потянулся к её бедру – так, словно не знал, что будет делать, если дотянется – и она перехватила его руку, положила себе на грудь. Пальцы дрогнули, даже не сжимаясь, а осторожно касаясь, и Эмма закрыла глаза с тихим вздохом. Она чувствовала, как сердце бьется напротив его ладони.
Он лежал под ней, тонкие пальцы гладили её кожу, и взгляд у него был смущенный и восхищенный одновременно. Неуверенно он сжал сильнее, вырывая у неё новый стон, и сам застонал в ответ – прерывистый, тихий звук – робко тронул сосок, отчего Эмма дернулась, зашипела, вжимаясь в его ладонь. Он рвано выдохнул от неожиданности, и Эмма улыбнулась. Склонилась к нему, срывая ещё один поцелуй.
А потом потянула к себе, заставляя приподняться на локтях, вплетая пальцы в волосы. Он понял. Глянул снизу вверх, словно спрашивая разрешения, выдохнул, щекоча грудь дыханием. Эмма застонала, выгибаясь, наверняка дергая волосы почти до боли, когда он накрыл губами сосок.
Он обнял её, осмелев, замком сомкнул пальцы на спине, словно не желая отпускать никогда в жизни, и ласки его были отчаянными – такими, будто это был первый и последний раз.
Эмма сильно вжалась бедрами в его бедра, застонала снова, обхватывая его за шею, притягивая ближе, и он опустил руки ниже – прикосновение было мягким. Куда более мягким, чем ей бы того хотелось. Коротко рыкнув, она качнула бедрами, и он отпрянул, задохнувшись, вскрикнув. Она склонилась к нему, прикусила бьющуюся на шее синюю жилку, заставляя его задрожать.
Он послушно поднял руки, когда она потянулась стащить с него тунику и нижнюю рубаху. Теперь был его черед стонать и извиваться под её губами – она целовала его горло, посасывая укус, прочертила извилистую линию по груди, неуверенно коснулась пояса. Подняла голову, встречая его взгляд – пристальный, из-под полуприкрытых ресниц… Он обнимал себя руками за плечи, словно бы стараясь защититься, и выглядел совершенно ошеломленным. Эмма вспыхнула. Отодвинулась, чувствуя себя странно виноватой – всё выходило слишком быстро, слишком жестко и слишком напористо… Он не сразу понял, что она отстраняется, а когда понял – потянулся следом, сжал её плечо:
-О, нет, нет, нет… Пожалуйста…
-Мне… Мне продолжать? – спросила она тихо, накрывая его пальцы своими, и он слабо кивнул. Открыл было рот, но не смог справится со словами. Глаза его были затуманены, полуприкрыты, он дрожал под ней…
Но всё-таки просил продолжать.
Эмма подумала, что он понятия не имеет, чего хочет. Знает только, чего не хочет – чтобы она остановилась.
Она улыбнулась ему, как могла успокаивающе, и потянула пояс вниз обеими руками. Он закрыл глаза, откинулся на локтях со вздохом, и она вернулась к его бедрам, улыбаясь уже куда менее успокаивающе. Коснулась нежной кожи на внутренней стороне бедра, спустилась вниз, попутно стягивая штаны.
Она старалась сделать всё побыстрей, не причиняя боли искалеченной ноге, поддержала его под бедрами, помогая выпутаться из штанин.
Он дернулся, хриплый тихий звук вырвался из его горла, когда Эмма склонилась к его паху, щекоча дыханием. Голос его сорвался, и писком она не назвала бы получившееся только из врожденного великодушия… Она всё ещё улыбалась, трогая его кончиком языка.
Он не был обрезан, и она даже мимолетно удивилась этому. Вскользь подумала о том, был ли у Голда такой же… А потом оттянула крайнюю плоть, прижалась губами сильнее. Лизнула, не стесняясь, почти жадно. Он задохнулся. Дернул бедрами, словно желая получить больше. Обхватил её здоровой ногой, притягивая ближе, и Эмма оперлась о его бедро, удерживаясь. Он стонал её имя, пальцами зарывался в волосы – слишком сильно, до боли, уже не контролируя себя – второй рукой комкал простыню так сильно, что было удивительно, как она ещё не порвалась.
Эмма не удержалась от тихого смешка, рефлекторно сглатывая – вкус был приятным, слегка соленым, пряным и горьким. Он открыл глаза, уставился в потолок – в глазах у него блестели слезы. Он пробовал отдышаться. Грудь его поднималась слишком часто, он хватал ртом воздух, и Эмма скользнула выше. Не задумываясь, поцеловала его.
Он ответил, приоткрывая губы, позволяя ей, не смотря на то, что она только сделала, и Эмма вернула руку к его паху, погладила кончиками пальцев, чувствуя почти незамедлительно последовавшую реакцию.
Он прервал поцелуй, удивленно глянул вниз, и она рассмеялась – такое у него было выражение лица.
-Продолжим? – мурлыкнула она, прикусывая мочку его уха, и он кивнул. Прошептал что-то невнятное, хриплое, но явно согласное, и дыхание его всё ещё было рваным, прерывистым, он дергался, вжимаясь в её руку. Она целовала его шею и ключицы – жестко, облизывая горячую кожу, пальцы её двигались в одном ровном ритме. Он всхлипнул, выдыхая её имя, коснулся груди, мягко сжал руку, и это на мгновение отвлекло Эмму. Заставило вздрогнуть. Застонать.
Она стянула штаны, отпихнула их в сторону, сильно прижалась к нему, вырывая стон. Он удерживал её за талию, тоже потянулся с поцелуями к горлу, дразня, прикусывая, неумело копируя её действия. Эмма закинула волосы за спину, снова потянулась вниз, обхватывая его, заставляя его снова вскрикнуть, запрокинуть голову на подушку…
Мягко, медленно, стараясь не его напугать ещё больше, она закрыла глаза. Глубоко вдохнула и, помогая себе пальцами, приняла его в себя.
Она уже и не помнила, когда была с кем-то последний раз, и потому не смогла удержаться – качнулась слишком сильно, слишком быстро, не так, как собиралась, наверняка почти ушибив, и он выгнулся, высоко, тонко вскрикнув. Обхватил её за плечи, скользнул ладонями ниже, выдыхая дрожащее, долго, почти болезненно. Она засмеялась, переводя дыхание, опустила голову так, что волосы светлой волной разметались по его груди.
-Это… Ты… - он потянулся к ней – слезы снова блестели у него на глазах – нежно обхватил её лицо ладонями. Она ответила тем же, мягко погладила почти уже заживший шрам – тот, что остался от камня, брошенного мальчиком на второй день её жизни здесь – тронула уголок губ подушечкой большого пальца. Как завороженная смотрела она в его глаза – широкие, бесконечно темные, сияющие странным чувством – на неё не смотрели так никогда в жизни.
Вдохнув – звук этот больше походил на рыдание, чем на вдох – она склонилась ближе, снова находя его губы. Он ответил, уже не испуганный, не встревоженный, но успокоенный, обнял, укачивая, словно в колыбели. Удивительно сильно. Удивительно нежно.
Она не сразу поняла, что плачет, а когда поняла – это уже не имело никакого значения. Они целовались отчаянно, лишь на короткие мгновения отрываясь друг от друга, чтобы перевести дыхание, и она начала двигаться, поднимаясь и опускаясь в рваном ритме. Он крепко обнимал её за плечи, прижимая к себе, снова и снова шептал её имя ей в волосы – спутанные, растрепавшиеся. Она прятала лицо у него на плече, в мягких каштановых прядях, и цеплялась за него до боли сильно – как если бы боялась, что он может сбежать.
Они двигались вместе, и это было странно, влажно и горячо, и глубоко – очень глубоко, почти до боли. Он выгибался ей навстречу, и были слезы – на её щеках, на его шее – и нельзя было понять, где чьи. Он гладил её по спине, пробегал кончиками пальцев по позвоночнику, рождая дрожь, и с каждым толчком она поджимала пальцы на ногах, чувствуя, как что-то меняется в ней. Что-то, что оставалось незыблемым годами. Он задохнулся у её уха, когда она сжалась вокруг него, она шептала что-то бессвязное, что-то, что могло быть только его именем, и, наконец, он коротко, придушенно вскрикнул. Между ними вдруг разлилось что-то горячее и вязкое, и Эмма сползла с него.
Он откинул волосы с глаз, уставился в потолок, и она прижалась к нему, устроилась щекой на его груди. Сердце у него стучало, как бешеное.
Голос его едва ли был громче шепота, но прошил её насквозь, куда глубже, чем всё то, что они только что сделали:
-Эмма… Я… Думаю, я люблю вас.
Она поцеловала его снова, успокаивая, и он обнял её, прижимая к себе, всё ещё дыша тяжело и хрипло. Веки у неё были тяжелыми, накатывала сонливость, и она потянула одеяло на себя, укрывая обоих. Вжалась в него, словно желая никогда больше не расставаться. Он поцеловал её в макушку, снова и снова повторял имя, и она отвечала тем же, гладя его по щеке.
Что ещё можно сказать, она не могла представить.
Да, наверное, и не нужно было больше ничего говорить.
запись создана: 14.11.2012 в 22:33

@темы: Увлеченное, Обрывки-отрывочки, Ангельское

URL
Комментарии
2012-11-15 в 07:26 

ВиЭлль
Дорогая Белая Ворона, ты без ножа меня режешь опять взбаламутила мой мир, заставив серьезнее задуматься о паре Румпельштильцхен/Эмма, которую я до этого, признаться, не особенно воспринимала. И не восприняла бы, не увидев у тебя.
Пожалуйста, не бросай перевод-пересказ, фанфик здоровский, а рассказанный твоими словами - в сто раз лучше!!!

2012-11-15 в 08:16 

Белая Ворона
Была бы большая река
без ножа меня режешь
Все претензии к автору. Собственно, он то же самое делает со мной.
Пожалуйста, не бросай перевод-пересказ, фанфик здоровский, а рассказанный твоими словами - в сто раз лучше!!!
Спасибо. Не брошу ) Иногда я бываю маниакально упряма, а тут меня ещё и прет... А если меня ещё комментировать - так вообще с гарантией ^____^
Внезапно много людей, курящих OUaT cреди моих ПЧ. Это заговор О_о

URL
2012-11-15 в 10:01 

ВиЭлль
Внезапно много людей, курящих OUaT cреди моих ПЧ. Это заговор О_о
я надеялась бросить, но теперь точно не светит :laugh: а теперь нас станет еще больше!

2012-11-16 в 10:17 

ВиЭлль
Дааа, обожаю эту главу! Самые прекрасные моменты - на мой взгляд - когда герои вырываются из скорлупы, в которой по какой-либо причине прятались. Восхитительно!

2012-11-16 в 14:31 

Белая Ворона
Была бы большая река
Согласна.
Момент, когда трескается и падает маска - всегда самый катарсичный и красивый.
Жаль, что тащиться со своего перевода нельзя. )

URL
2012-11-16 в 15:46 

ВиЭлль
Мы будем делиться своими эмоциями!
И учитывая то, что оригинал уже прочитан, все восторги будут принадлежать исключительно творческому переводу)))

2012-11-16 в 19:25 

Белая Ворона
Была бы большая река
Ну, разве что так )

URL
2012-11-17 в 03:57 

fwrt
life is too short to be taken seriously
А я у автора приквел нашла (:
тыц

2012-11-17 в 03:59 

Белая Ворона
Была бы большая река
fwrt,
А я знаю. Я его даже читала )
Но лучше бы он сиквелл писал.

URL
2012-11-18 в 12:29 

ВиЭлль
Собиралась комментировать каждую главу, но никак не могу собраться с мыслями. Эта - самая странная НЦ глава, которую я читала, даже учитывая, что при переводе удалось сгладить некоторые моменты, которые меня совсем с ума сводили...
Думая логически, понимаю, что придраться не к чему, но... впрочем, это уже вопросы к автору =)
Спасибо за стабильность в переводе и поздравляю с пересечением возрастно-ограничительного порога в текстах! :laugh:

2012-11-18 в 15:23 

Белая Ворона
Была бы большая река
Думая логически, понимаю, что придраться не к чему, но...
Но не торкает, да?

URL
2012-11-18 в 20:03 

ВиЭлль
Боюсь, меня вообще слабо торкают эротические сцены, где женщины играют роль умудренных опытом соблазнительниц, а мужчины получаются вроде как "в пассиве".
Но не могу не отметить, что в оригинале меня эта глава вообще не тронула-и свое знание английского я винить никак не могу. Ну вот нету в ней искры, ощущения натянутой струны внутри, яркости эмоций. Вроде читаешь, но не сопереживаешь., зацепиться не за что.
"Что покурил, что радио послушал", как любил повторять его величество Шеллар, вот и тут. Возможно, я придирчивая, но можно и без рейтинга такую сцену забацать, что щеки горят, сердце колотится и мурашки маршируют. Собственно, что я тебе говорю - ты так и пишешь.
А тут да, не проняло. При нескольких прекрасных моментах фанфика, постельная сцена оказалась, конечно, не лишней, но эмоционально не самой сильной. Ну, эт мой взгляд, конечно)))

2012-11-18 в 20:12 

Белая Ворона
Была бы большая река
Ага. То есть не "Ворона хреново перевела", а "изначально кинки несколько не те".
Что же, это радует. Потому что первая НЦа, пусть и в переводе, очень, очень меня волновала именно с точки зрения "как переведено" )

URL
2012-11-18 в 20:28 

ВиЭлль
Не-не-не, я сразу сказала, что это не к тебе вопрос, исключительно к автору)))
А перевод чудесный получился, прочитала с очень положительными эмоциями - если что и проскочило мимо во время перевода, то это только в плюс тексту сыграло. :red:

2012-11-19 в 01:38 

Amikla
No Good without Evil. No Love without Hate. No Innocence without Lust
это просто потрясающе!!! Невероятно- разбивающе-сердце-потрясающе :inlove:, а ведь я почти ушла от ГолденСвон к Киллиан/Свон пейрингу....но вы вернули мне веру ... ;))
ПасиБО!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

2012-11-19 в 01:44 

Белая Ворона
Была бы большая река
Amikla,
Спасибо )

URL
2012-11-19 в 02:46 

Amikla
No Good without Evil. No Love without Hate. No Innocence without Lust
Белая Ворона, мне -не за что,правда-правда- не за что!!!!!!!
фик трогательный и милый и это - огромная работа и огромная ответсвенность - взять на себя литературный перевод...
Тебе -Спасибо!!!!:hlop::hlop::hlop::hlop:

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Тени Теней

главная